Я медленно подошла к столу и, уперев в него ладони, наклонилась и тихим голосом произнесла:
— Я тут узнала одну любопытную вещь о ваших делах с аптекарем с улицы Красного плюща.
Шантажировать кого бы то ни было не слишком приятно, но проучить зарвавшегося лекаря надо. Ухмылка начала сползать с его лица, он ощутимо напрягся, а я продолжала:
— Вы занимаетесь тем, что запрещено на землях нашего королевства. Выписываете зелье для прерывания беременности. Я сообщу куда надо, у меня есть свидетели, влиятельные знакомые, а мой муж — уважаемый человек. Вас вызовут на допрос к менталисту, он вытянет все… — я сделала театральную паузу, наблюдая за реакцией оппонента, — … все-все, что вы так тщательно скрываете. Догадываетесь, что вас ждет? Потеря работы, денег и пациентов покажется вам сущей ерундой, а вот тюремные стены… ммм! И никакие деньги уже не будут нужны.
— Довольно!
Лицо Ойзенберга залила мертвенная бледность, а потом на коже стали расцветать багровые пятна. В глазах первое время плескались испуг и паника, но вскоре их сменила плохо скрываемая ненависть. Худые пальцы сжались в кулаки так, что суставы захрустели.
— Откуда вы… Хотя нет, чего вы хотите за молчание? — процедил Ойзенберг сквозь зубы. — Денег?
Он даже отпираться не стал. Знал, что бесполезно.
— Зачем мне деньги, я не собираюсь вас разорять, все гораздо проще и приятней. — Я коварно улыбнулась, но лекарь только сильнее напрягся в ответ на мою улыбку. Казалось, его зубы сейчас раскрошатся от бешеного трения друг о друга. — Сначала вы прекратите портить то, что я делаю, будете мыть руки и инструменты, да-да, не надо жечь меня взглядом! Будете соблюдать гигиену как миленький. А потом, когда я пойду работать в новый госпиталь, вы отправитесь со мной и будете трудиться там же. Таким образом вы все время будете практиковать у меня под надзором.
— Что⁈ — он вскочил, опрокинув стул. — Стать вашим практикантом? Мальчиком на побегушках? Вы с ума сошли! Да чтобы я, уважаемый лекарь!.. Неслыханная наглость!
Кажется, Ойзенбергу стало плохо, потому что он схватился за сердце, глубоко дыша и бешено вращая глазами.
— Вы будете у меня под присмотром, я не позволю вам калечить больных. Это станет своего рода профилактической клизмой для трудновоспитуемого пациента. Думаете, что мне приятно ваше общество? Я люблю вас не больше, чем вы меня. Но надо. Надо, дорогой мой нейт. Жизнь — боль, я знаю.
Искусав губы от злости так, что те заалели, как у красной девицы, Ойзенберг выпалил:
— Не дождешься, ты, наглая капризная баба с мерзким характером, которой нужно контролировать все и вся! Тебе бы в гвардейцы или надзирательницы, а не в целители! Лучше я в тюрьму сяду!