Сентябрьское солнце в этом году выдалось непривычно холодным. Оно не грело, а лишь слепило, отражаясь от стерильно-белых стен частного перинатального центра, словно бесстрастный свидетель зарождающейся трагедии. Федор Иванович Острожский стоял у панорамного окна VIP-этажа, неподвижный, как изваяние. В кармане дорогого кашемирового пальто он до боли сжимал увесистую пачку купюр, перетянутую банковской лентой. Пальцы его не дрожали. В свои пятьдесят с лишним он давно усвоил: хирургические меры необходимы, когда речь идет о сохранении чести рода. Жалость — это роскошь для слабых, а Федор Иванович привык строить империи на холодном расчете.
За дверью, в глубине коридора, затянутого в тишину и запах дорогих антисептиков, металась в лихорадочном бреду его дочь Лера. Стены не пропускали звуков, но Острожский кожей чувствовал её крик. Она звала Артёма. Звала ребенка, которого ей даже не успели показать.
Федор Иванович стиснул челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Для него Картамазов был не просто дерзким преступником, посмевшим посягнуть на его «принцессу». Он был заразой, токсичным семенем, которое едва не сгубило его единственную дочь. А эта крошечная жизнь, что всего час назад издала свой первый крик, была для Острожского не внучкой. Это была уродливая метка позора. Опухоль на теле семьи, которую следовало удалить немедленно, пока она не пустила метастазы в их новую, тщательно сконструированную сказочную жизнь.
— Всё готово, Федор Иванович, — раздался за спиной тихий, вкрадчивый голос главврача.
Доктор Маркович выглядел бледным, его выдавали только беспокойные глаза, бегающие по паркету.
— Документы оформлены по высшему разряду... как на мертворожденную. Экспертиза, подписи врачей, записи в архиве — комар носа не подточит. Но вы уверены? — Маркович на секунду замялся, понизив голос до шепота. — Это ведь ваша кровь. Гены — штука упрямая, Федор Иванович.
Острожский медленно повернулся. В его глазах, глубоких и темных, как застывшая смола, не было и тени сомнения. Только свинцовая, удушающая решимость.
— Моя кровь сейчас плачет в палате из-за того, что этот выродок с ней сделал. Это, — он коротким жестом указал в сторону блока интенсивной терапии, — не кровь. Это ошибка системы. Досадный сбой, который мы сейчас устраним. Увезите её. Сегодня же. Чтобы к рассвету здесь не осталось ни единого упоминания о её существовании.
Тайно, под покровом густых сумерек, маленькую плетеную корзинку вынесли через служебный вход, предназначенный для вывоза медицинских отходов. Старая машина скорой помощи с потушенными маячками, внутри которой не было пациента, а лишь тихий, едва слышный соп младенца, направилась на самую окраину города. Туда, где за облупившимся бетонным забором, увенчанным ржавой проволокой, располагался городской детский дом № 4.