— Всё нормально, малая, — я выдавил подобие усмешки, чувствуя, как она горчит на губах. Поднялся с кресла, разминая затекшую шею. — Просто рабочие моменты. Пацаны суетятся.
Я подошел к окну, глядя на ночные огни города, которые теперь казались мне глазами хищников, затаившихся во тьме. В голове пульсировала только одна мысль: мне нужно время, чтобы всё разрулить. Но Боксёр — не тот человек, который дает вторые шансы или отсрочки.
Теперь мне нужно не просто защитить Леру. Мне нужно защитить её от самой Тьмы, которая вырастила меня и теперь решила забрать долги с процентами.
— Ложись спать, Лера, — сказал я, не оборачиваясь, чувствуя, как затылок сверлит её тревожный взгляд. — Завтра будет длинный день. Очень длинный.
Я понимал одно: завтра я должен либо доказать свою абсолютную верность Боксёру, либо… либо мне придется сделать то, чего я никогда не делал. Пойти ва-банк против системы, которая меня создала. Ради неё.
Артём Картамазов
Раннее утро в этом районе всегда пахло одинаково: едкой сыростью из открытых подвалов, жженым пластиком от мусорных баков и тем застарелым, липким предчувствием беды, которое за десятилетия намертво впиталось в серые бетонные стены хрущевок. Это был запах моего детства, моей юности и, скорее всего, моего будущего, если сегодня в «Бастионе» всё пойдет прахом.
Я вышел из подъезда, на ходу застегивая куртку. Металлическая молния неприятно лязгнула, словно затвор. Холодный ноябрьский воздух мгновенно обжег легкие, но этого было мало, чтобы остудить ту ярость, смешанную с тревогой, что бурлила у меня внутри. В голове, словно удары молота по наковальне, пульсировало сообщение Боксёра. Пять слов, которые могли стать моей эпитафией. А в кармане, у самого бедра, привычно и тяжело давило железо ствола. Нужно было ехать к старшим и решать, как выгрызать свое право на жизнь, пока его не аннулировали в связи с «утратой доверия».
Я уже потянулся к ручке своей «девятки», покрытой тонким слоем инея, когда затылком почувствовал чужой взгляд. Это не было паранойей — это было то самое шестое чувство хищника, которое заставляло волосы на шее вставать дыбом за секунду до удара.
На облезлой, перекошенной скамейке у детской площадки, среди пустых пивных банок и замерзших окурков, сидел парень. Он выглядел здесь настолько инородно, насколько это вообще возможно. Высокий, плечистый, в дорогом кашемировом пальто глубокого темного цвета, которое стоило, наверное, как две моих машины. Его чистые ботинки попирали грязный снег с таким достоинством, будто он сидел на приеме в министерстве, а не в самом сердце гетто, где за такой прикид в это время суток можно было лишиться не только одежды, но и здоровья.