— Я пришел, потому что мне паршиво, — честно сказал я, и это было самое трудное признание в моей жизни. Я подошел к ней на расстояние вытянутой руки, не пытаясь коснуться. — С Кириллами твоими я сам разберусь, если надо будет. А сейчас… просто помоги мне. Умой меня, малая. Руки… руки болят.

Я протянул ей свои разбитые ладони. Я видел, как она борется со своим страхом, как её разум кричит бежать, а сердце… сердце заставляет её остаться. Она медленно, очень осторожно сделала шаг ко мне и коснулась кончиками пальцев моих пальцев. Её рука была ледяной, а моя — обжигающе горячей.

— Пойдем, — прошептала она. — Нужно промыть раны, иначе начнется заражение.

Я шел за ней в ванную, как прирученный пес, понимая, что в этой игре «кто кого сломает» я, кажется, только что добровольно отдал ей всё свое оружие.

Вечер в квартире тянулся густым, тягучим медом, наполняя комнаты звенящей тишиной, которую нарушал лишь тихий шорох карандаша Леры по ватману. Я сидел в глубоком кресле, откинув голову на спинку, и просто наблюдал за ней через полузакрытые веки. После того как она обработала мои руки — осторожно, почти невесомо касаясь ссадин ваткой со спиртом — внутри меня что-то окончательно улеглось. Бешенство, которое я принес с собой с улиц, сменилось тяжелой, выматывающей задумчивостью.

Я смотрел на её профиль, на то, как она сосредоточенно закусывает губу, вымеряя какие-то миллиметры на своем бесконечном чертеже. Она была из другого мира. Мира, где всё имело логику, золотое сечение и твердый фундамент. В моем же мире фундамент состоял из зыбучего песка, крови и костей тех, кто не успел ударить первым. Глядя на неё, я впервые за долгое время почувствовал не похоть и не жажду обладания, а странное, щемящее желание просто… быть рядом. Тихо. Без криков и ножей.

— Слышь, малая, — я подал голос, и Лера вздрогнула, выпрямляясь и роняя ластик. — Тебе вообще сколько еще грызть этот гранит науки? Ну, до диплома этого вашего?

Она обернулась, поправляя выбившийся локон. В её взгляде уже не было того парализующего ужаса, который встретил меня у порога, осталась лишь привычная настороженность, как у зверька, который привык ждать удара.

— Еще три с половиной года... — тихо ответила она, глядя на меня с недоумением. — А что? Зачем тебе это?

— Три с половиной года, — повторил я под нос, прикрыв глаза.

В голове со скрипом завертелись шестеренки, выстраивая стратегию, которой позавидовал бы любой генштаб. Три с половиной года — это целая вечность в моем темпе жизни. Я начал лихорадочно прикидывать варианты. Моя «двушка» на окраине, честно отвоеванная у района в суровые времена, сейчас стоила неплохо. Если слить её по-быстрому, добавить ту наличность, что я годами припрятывал в тайниках на «черный день», и за эти пару месяцев поднять жирный куш на предновогодних транзитах… можно было замахнуться на приличную однокомнатную в центре.