Кирилл развернулся и пошел прочь из гаражей. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Он понимал, что перешел черту. Теперь он не просто искал информацию — он стал участником опасной игры, где ставкой была не карьера, а жизнь. Его жизнь и жизнь Леры. Он шел к своей машине, а за его спиной район погружался в густые зимние сумерки, скрывая в своих тенях тайны, которые скоро должны были взорвать этот город. Картамазов думал, что он всесилен, но он забыл одно правило: даже у самого загнанного зверя есть зубы, а у самого спокойного юриста — способность просчитывать ходы до полного уничтожения противника.
Придя домой, Кирилл долго стоял под душем, пытаясь смыть с себя запах промзоны и ощущение липкого страха, который исходил от Костыля. Вода была почти обжигающей, но он не чувствовал тепла. Перед глазами стояло лицо Леры — бледное, застывшее, как мраморная маска.
«Я вытащу тебя, Лера, — шептал он, глядя на свое отражение в запотевшем зеркале. — Чего бы мне это ни стоило. Даже если мне придется самому стать таким же чудовищем, как он, чтобы добраться до его горла».
Он достал блокнот и начал набрасывать план завтрашнего дня. Нужно было найти деньги, договориться с клиникой в соседней области и обеспечить логистику. Времени оставалось катастрофически мало. Гроза, о которой предупреждал дядя Федор, уже не просто собиралась — она начала бить первыми молниями прямо в цель.
Артём Картамазов
В квартире у Валета несло жареной картошкой и застарелым перегаром, но это всё равно было лучше, чем дышать бетонной пылью в «Бастионе». Пепельный свет дня едва пробивался сквозь засаленные занавески, высвечивая Валета и Сизого. Эти двое мялись у обшарпанного кухонного стола, ожидая моего слова. Я медленно, с расстановкой тасовал колоду — старая, сука, привычка, которая успокаивала нервы лучше любого ебаного транквилизатора. Сухое, ритмичное «фьють-фьють» карт было единственным звуком в этой комнате.
— Тёмыч, бля, буду, всё по красоте сделали, как ты и велел, — подал голос Валет, пододвигая мне кружку с сомнительным чаем. — Инга залегла на дно так глубоко, что даже крысы её в той промзоне не откопают. Сняли ей конуру за четвёртым кольцом, в таких ебенях, куда даже менты только по трое заезжают. Телефон её я лично в реку с моста пульнул, симку в пыль растер подошвой. Дозы ей Хлын подвозит ровно столько, чтобы кони не двинула, но и соображать не начала. Она сейчас в таком астрале, Тём… короче, для этого мира её больше не существует. Считай, приведение в спортивках.
Я на мгновение остановил движение рук. Карты замерли, веером рассыпавшись между пальцами. Перед глазами снова всплыла эта перекошенная, брызжущая слюной рожа Архипа в том заснеженном дворе. Его грязные, трясущиеся пальцы на плечах моей малой. Сука, как вспомнишь — так внутри всё кипеть начинает. Этот урод реально решил, что может трясти Леру, обвинять её в грехах своей выродки? Ну вот, теперь пусть, сука, наслаждается тишиной и неизвестностью. Я лишил их дочь существования, вычеркнул её из мира живых, даже не запачкав руки в крови. Будет она коптить небо дальше в своём наркотическом угаре или задохнется в собственной блевотине на вонючем матрасе — решу позже. Пока что её «исчезновение» — это мой личный подарок родителям. Пусть гадают, блядь, где их сокровище. Главное, что теперь им не до Лерки. У них своя персональная трагедия, а мою малую я этим стервятникам в обиду больше не дам. Никогда.