Артём хмыкнул, откидываясь на спинку стула. Лязг цепи наручников по дереву резанул по моим обнаженным нервам.
— Насильно, говоришь? — он подался вперед, сокращая расстояние, впиваясь в меня взглядом. — Что же ты тогда, малая, столько времени со мной терлась? Жила со мной, в парке целовалась, клятвы мне в любви шептала? Чего ж ты заявление в сентябре не принесла, а, отличница? Совесть не мучила, когда под меня ложилась?
— Я боялась тебя! — выкрикнула я, чувствуя, как к глазам подступают горькие слезы.
— Боялась? — он издевательски прищурился, и в его голосе прорезалась сталь. — А в постели ты тоже от страха так изгибалась? Ты ведь кричала, Лера, только не от боли. И ты это знаешь. Мы оба это знаем. Ты сама ко мне тянулась, сама меня искала. Тебе просто сейчас удобно строить из себя невинную жертву, потому что твой щенок нашептал тебе, как правильно врать.
Его слова были как пощечины, хлесткие и точные. Он мастерски выворачивал реальность наизнанку, заставляя меня чувствовать себя грязной соучастницей. В душе снова началось страшное противоречие. Одна часть меня кричала: «Посмотри, как он на тебя смотрит! Он ведь сходит по тебе с ума! Дай ему шанс ради ребенка!». А другая, израненная часть, твердила: «Он погубит тебя. Он никогда не изменится».
— Хватит, — жестко прервал его Кирилл, сжимая кулаки. — Следствию достаточно фактов. Твои манипуляции здесь не пройдут.
— Ты вообще пасть закрой, герой комнатный, — Артём даже не удостоил его взглядом, продолжая сверлить меня глазами. — Ну что, Лера? Ты правда думаешь, что эта бумажка и эти стены нас разлучат? У нас с тобой теперь есть связь покрепче любых законов и подписей. И ты об этом не забудешь ни на секунду. Каждое утро, когда будешь видеть, как меняется твое тело, ты будешь помнить обо мне.
Следователь кивнул конвою, понимая, что конструктивного диалога не выйдет.
— На сегодня достаточно. Уведите потерпевшую.
Кирилл взял меня за плечо и быстро вывел из комнаты. Я уходила, чувствуя спиной его прожигающий, собственнический взгляд. Дверь захлопнулась, отрезав меня от него, но его голос всё еще звенел в ушах.
Очная ставка закончилась, я сделала всё правильно. Но почему тогда на душе было такое чувство, будто я сама только что заперла себя в клетке, из которой нет выхода?
Артём Картамазов
Тюрьма пахнет хлоркой, гнилой капустой и старым, невыветриваемым страхом. Этот запах — не просто вонь, это грёбаная метка. За семь месяцев он въелся мне под кожу, пропитал поры, заменив собой аромат дорогого парфюма и дорожной пыли. Ты можешь отмыться в бане до костей, содрать верхний слой эпителия мочалкой, но этот душок «казенного дома» всё равно останется с тобой. Он в твоих мыслях, в твоём дыхании.