Артём наклонился так низко, что я почувствовала его обжигающий жар и этот невыносимый контраст запахов — чистого мыла и холодного табака.
— Ори сколько хочешь, — прошептал он мне в самое ухо, и от его горячего дыхания по моей коже пробежала волна такого ледяного ужаса, какого я не знала за всю свою жизнь. — Стены здесь толстые, а твоя сестра сейчас слишком занята своим «героем», чтобы слышать твои крики. Ты теперь моя, малая. Смирись и не делай себе больнее.
Валерия Острожская
В голове, словно заезженная старая кинопленка, раз за разом прокручивались кадры из другой, воображаемой жизни. Я всегда представляла себе это иначе. Каждая девушка, даже самая рациональная, чья жизнь расчерчена по линейке, втайне рисует в голове идеальные декорации для своего «первого раза». Я не была исключением. В моих мечтах это был приглушенный свет, едва уловимый аромат свежих цветов, чистота и прохлада белоснежных накрахмаленных простыней. И, самое главное — нежность. Та самая бережная нежность, которая делает переход во взрослую жизнь сакральным актом доверия.
Я ждала момента, когда буду готова сама, когда моя логика, обычно выстраивающая мир по строгим осям координат, наконец уступит место чувствам, а естественный страх перед неизвестным растворится в руках человека, которого я по-настоящему люблю. Я хотела, чтобы это было моим осознанным выбором, моим добровольным и радостным шагом. Мне было девятнадцать лет, и я никогда не торопилась. Моей главной целью был институт мечты, чертежи, сессии, изучение сопротивления материалов. Личная жизнь была пунктом в списке дел где-то после получения диплома. Я свято верила, что контролирую этот процесс, как контролирую толщину линии на ватмане.
Но жизнь не спрашивала моего разрешения. Как бы я ни пыталась отрицать очевидное, закрывая глаза до боли в веках, реальность пахла не цветами, а сырой известкой, застарелой вековой пылью и ледяным, животным превосходством человека, который сейчас придавил меня к грязному матрасу.
— Пожалуйста… Артём, не надо. Остановись, прошу тебя! — мой голос превратился в жалкое, прерывистое хрипение.
Слезы жгли глаза, застилая взор мутной, дрожащей пеленой. Они стекали на виски, смешиваясь с грязью на подушке и солоноватым привкусом собственного страха. Я извивалась под ним, пытаясь высвободить хотя бы одну руку, но его ладони сжимали мои запястья так сильно, что кости, казалось, вот-вот хрустнут под этим чудовищным давлением. Он был пугающе сильнее. Каждое мое движение, каждый отчаянный рывок лишь забавляли его, вызывая в его груди низкое, довольное рычание хищника, который точно знает: добыче некуда бежать.