— Увидимся в аду, брат. Подожди меня там у входа, покурим.
Я сделал глубокий, последний вдох, поймал мушкой центр ближней бочки, которая потекла в моих глазах синим пятном. Палец плавно, почти нежно, нажал на спуск.
Вспышка. Оглушительный рев, смявший пространство. И абсолютная, благословенная тишина. Здание старого склада взлетело на воздух, превращаясь в гигантский, ревущий погребальный костер, который в ту ночь был виден изо всех окон города, как кровавый рассвет посреди зимы.
18 лет спустя
— Мам, представляешь, Артур принёс в школу робота, который умеет стрелять дисками! — Андрей возбуждённо жестикулировал, едва не сбив кружку с чаем. — А учительница сказала, что после каникул мы будем изучать звёзды. Я хочу быть как Гагарин, только на Марсе!
Я смотрела на своего восьмилетнего сына и не могла сдержать улыбки. В его глазах — ясных, открытых — было столько света, что он согревал всё вокруг.
— Звёзды — это отличная цель, Андрюш, — я взъерошила его светлые волосы. — Но сначала нужно доесть бабушкины блины.
Мои родители, сидевшие напротив, сияли от счастья. После всего, что нам пришлось пережить, Андрей стал для них смыслом жизни, их тихой гаванью.
Вечером, когда за окном уже сгустились сумерки, зазвонил телефон. Это был Кирилл. Он освободился пораньше и уже ждал меня дома. За все эти годы он не просто стал моим мужем — он стал моим спасителем, моим фундаментом.
— Мам, пап, вы не против, если Андрей останется у вас на ночь? — спросила я, надевая пальто. — Мы с Кириллом хотели устроить себе небольшой вечер вдвоём.
— О чём речь, Лерочка! — мама уже обнимала внука. — Идите, отдыхайте. Мы только рады будем.
Попрощавшись с ними, я вышла на морозный воздух и села в свой автомобиль. Мотор мерно заурчал, а я, выруливая на заснеженную трассу, вдруг поймала себя на том, что мои мысли, вопреки воле, улетают на восемнадцать лет назад. Туда, где осталась другая Лера.
Дорога была долгой и трудной. Мой психотерапевт потратил годы, чтобы по кусочкам собрать моё разбитое сознание. Он долго и терпеливо объяснял мне, что та патологическая тяга, которую я принимала за любовь, была классическим стокгольмским синдромом. Моя психика просто выстроила защиту, заставив меня полюбить своего мучителя, чтобы я не сошла с ума от ужаса и боли.
Но самым страшным испытанием стала потеря Таси. Я до сих пор помню тот ледяной холод в груди, когда пришла в себя после наркоза. Врачи говорили, что беременность под присмотром, что всё в норме, но роды пошли не по плану. Схватки разрывали тело, а раскрытия не было. Экстренное кесарево, темнота... и тишина вместо первого крика. «Ребёнок не выжил», — эти слова стали моим приговором.