Я смотрю на свои руки. Сбитые костяшки, запекшаяся кровь под ногтями. Этими руками я обнимал Леру. Этими же руками я едва не разрушил всё. Парадокс моей гребаной жизни.
Здесь, в темноте, я наконец-то честен с собой. Я ведь никогда не умел любить по-человечески. Для меня любовь была собственничеством, контролем, клеткой — такой же, в какой я сижу сейчас. Я хотел, чтобы она принадлежала мне целиком, без остатка, забыв о своей жизни до меня. И я получил результат — я остался один в бетонной коробке, а она бежала от меня, как от чумы.
Но Тася... Она — мой шанс на искупление. Если бог или кто там заведует этим цирком, даст мне увидеть её хотя бы один раз, я клянусь — я стану для них стеной.
Александрович думает, что он держит меня за яйца. Он думает, что угроза семье — это поводок. Но он ошибается. Угроза семье — это детонатор. Он разбудил во мне что-то такое, что уже нельзя будет усыпить обещаниями денег или свободы.
Я закрываю глаза, погружаясь в тяжелый, беспокойный сон. Мне снова снится та дача. Но на этот раз я не кричу. Я захожу в комнату, снимаю с неё мешок и просто обнимаю. И она не плачет. Она улыбается.
Проснись, Картамазов. Здесь нет улыбок. Здесь только метель, хлорка и жажда мести, которая греет лучше любого одеяла.
Восемь лет? Посмотрим. Я ставлю на то, что выйду раньше. Намного раньше. И тогда мы действительно закончим наш разговор. С каждым, кто встал у меня на пути. С каждым, кто посмел угрожать моим девочкам.
Я засыпаю, прижимая руку к ноющему шраму на боку. Декабрьская стужа пробирается под одеяло, но внутри меня горит огонь. И этот огонь согреет меня в грядущей мясорубке.
Артём Картамазов
Январь в этих краях — не просто месяц на календаре. Это медленная, методичная казнь для любого, кто рискнет выйти против тайги без брони. Мороз стоял такой, что металл на вышках спецблока лопался с сухим звоном, похожим на пистолетный выстрел, а воздух, казалось, застывал в легких колючими кристаллами. Дыхание мгновенно превращалось в ледяную корку на щетине, лицо немело через минуту, а пальцы в тонких тюремных перчатках становились чужими, будто сделанными из дерева.
Александрович думал, что клетка и страх за бабу — это надежные цепи. Он был старым, опытным хищником, но совершил одну роковую ошибку: он судил по себе. Он верил, что каждого можно приручить, если найти правильный рычаг. Он не понимал, что я не дрессированный пес, который будет лизать руку за подачку в виде жизни близкого человека. Я — волк, которого заперли в вольере. А волки, когда загнаны в угол и когда им больше нечего терять, перегрызают себе лапы, чтобы уйти. Даже если этот путь ведет прямиком в могилу. Свобода для меня в тот момент пахла не весенним ветром, а порохом и замерзшей кровью.