Связи в спецблоке не было — глушилки работали круглосуточно, наполняя голову монотонным, сводящим с ума гулом. Но любая система, созданная людьми, всегда дает сбой там, где правит человеческая жадность. Моим «почтальоном» стал сержант Конев — один из тех конвоиров, чья душа была продана и заложена еще до того, как он надел форму. Он задолжал Валету на воле столько, что его жизнь стоила меньше пачки сигарет в лагерном ларьке.

Раз в неделю, когда меня, едва живого, выводили из «ямы» после очередного «турнира», организованного Александровичем для заезжих шишек, Конев, делая вид, что грубо толкает меня в камеру, вкладывал мне в ладонь крошечный лоскут папиросной бумаги. Без слов. Без имен. Только цифры, время и краткие инструкции, написанные почерком Валета. Эти бумажки я съедал сразу после того, как заучивал их содержимое. Они были моим единственным связующим звеном с миром живых.

План созрел в середине января, когда морозы достигли своего пика. Сизый и Валет не просто ждали — они готовили плацдарм, рискуя головами на каждом шагу. Они знали, что если нас накроют, живых брать не будут.

— Хребет, на выход! Поверка! — рявкнул надзиратель, ударяя дубинкой по стальным прутьям. Этот звук всегда отдавался в моем позвоночнике электрическим разрядом.

В ту ночь метель выла так, что казалось, будто сама земля хочет стереть нас в порошок. Видимость была не больше трех метров — сплошная белая пелена, режущая глаза. Это было идеально. Нас перевозили обратно в зону после очередного «гладиаторского боя» в заброшенной промзоне. Старая фура, забитая заключенными, две машины сопровождения с мигалками, которые в этом буране казались тусклыми, умирающими искрами.

Когда фургон резко тряхнуло на обледенелом повороте у Чертового моста, я понял — началось. Глухой взрыв впереди, визг тормозов, скрежет металла и панический ор в рации. Валет сработал чисто: фугас, заложенный под дорожное полотно, превратил головную машину в груду горящего хлама, перегородив путь остальным.

В нашем фургоне было двое конвоиров. Молодые пацаны, еще не почуявшие настоящего запаха смерти. Я не ждал. Резкий рывок, удар скованными в тяжелую сталь запястьями точно в кадык первому — хруст, который не спутаешь ни с чем. Перехват ствола у второго, прежде чем он успел снять предохранитель своего АКСУ. В тесном, вонючем пространстве фургона остро запахло гарью и медью свежей крови.

— Выходи, Тёмыч! Быстрее! — заорал Сизый, с силой распахивая задние двери.

Снаружи был сущий ад. Снег слепил, ветер буквально сбивал с ног, пробирая до самых костей через тонкую робу. Сизый, одетый в тяжелый армейский камуфляж, с «калашом» наперевес, прикрывал наш отход, короткими очередями отсекая охрану из второй машины. Валет в это время уже заводил снегоход, спрятанный за снежной насыпью.