Дядя поднял голову, пытаясь что-то возразить, но папа не дал ему вставить и слова:
— И запомни: еще раз ты хоть голос на Леру повысишь, хоть за руку дернешь — я забуду, что мы одной крови. За дочь я не прощу никого. Даже тебя. Уходи. Приди в себя, протрезвей от своей злобы, а потом будем разговаривать как люди.
Артём в это время прижал меня к себе, обхватив со спины. Я чувствовала, как его сердце колотит по моим лопаткам тяжелыми, глухими ударами, как молот по наковальне. Он весь был как натянутый трос, готовый лопнуть в любую секунду. Его руки на моих плечах дрожали от сдерживаемой агрессии, которую он не смог выплеснуть.
Дядя Архип посмотрел на нас — на папу, на меня, на Артёма, который смотрел на него взглядом хладнокровного палача — и, ничего не сказав, побрел к своей калитке, понурив голову. Его фигура на фоне белого снега казалась маленькой и сломленной.
Мы вернулись в дом в тяжелом, гнетущем молчании. Сырники на столе остыли, и аппетит пропал у всех окончательно. Папа сел на стул, тяжело выдохнул, прикрыв глаза рукой, и посмотрел на Артёма. Тот стоял у окна, сверля взглядом пустой двор, всё еще не в силах окончательно расслабиться.
— Спасибо, что вступился, — негромко сказал папа Артёму, и в его голосе прозвучало некое подобие уважения. — Но в следующий раз дай мне разобраться с семьей самому. Тебе в это лезть не стоит.
— За неё — не дам, — отрезал Артём, даже не обернувшись. — Мне плевать на ваши родственные связи. Кто её тронет — тот мой враг. И неважно, дядя это, брат или черт лысый.
Кирилл Маркин всегда считал себя человеком структуры. Юридический факультет лишь закрепил то, что было заложено воспитанием: мир — это набор правил, логических связей и причинно-следственных связей. Но сейчас, сидя в кабинете отца, и глядя на раскрытый кодекс, он чувствовал, как эта структура дает трещину.
Буквы на белой бумаге расплывались, превращаясь в неразборчивые серые пятна, а перед глазами навязчивым кадром стояла одна и та же сцена: облезлый, пропахший безнадегой двор на окраине города, грязные сугробы, спрессованные колесами старых иномарок, и этот человек. Артём Картамазов.
Встреча с ним оставила в душе Кирилла омерзительный, почти физический осадок. Это было похоже на то, как если бы ты случайно коснулся чего-то липкого, холодного и смертельно ядовитого. На юрфаке их учили беспристрастности, способности препарировать любого маргинала как набор статей уголовного кодекса, но здесь всё нутро Кирилла, все инстинкты, доставшиеся от предков, вопили об опасности. Картамазов не был просто «парнем из плохой компании» или запутавшимся хулиганом. В его тяжелом взгляде, в том, как он держал плечи, как скупо и точно двигался, читалась первобытная, ничем не сдерживаемая агрессия хищника, который уже давно не боится охотника. Такие люди не умеют созидать — они рождены, чтобы ломать. Они как энтропия в человеческом обличье: куда бы они ни пришли, они приносят с собой разрушение, хаос и тишину кладбища.