Ожидание было вязким, болотистым, серым – Назонов почувствовал этот цвет и эту вязкость. Ужаса не было – он знал, что этим кончится, и главное, чтобы кончилось скорее.
Сейчас всё и кончится.
Прокурор встал и забормотал, перечисляя назоновские проступки перед Городом.
Назонов наблюдал за ртом прокурора, будто за самостоятельным существом, живущим без человека, чеширским способом, шевелящимся в пространстве.
Дальше всё пошло быстро – неискренний стон казённого адвоката, Назонова даже не спросили ни о чём.
– Именем Города и во исполнение закона об электричестве…
Пауза.
– Год без электричества…
Судья допустил в приговоре разговорную формулировку, но никто не обратил на это внимания.
Всё оказалось гораздо хуже, чем ожидал Назонов. Ему обещали два месяца максимум. А год – это хуже всего, это высшая мера.
Те, кто получал полгода, часто вешались. Особенно если они получали срок осенью – полученные весной полгода можно было перетерпеть, прожить изгоем в углах и дырах огромного Третьего Рима, но зимой это было почти невозможно. Осужденного гнали вон сами горожане – оттого что всюду, где он ни появлялся, гасло электричество. Осуждённый не мог пользоваться общественным электричеством – ни бесплатным, ни купленным, ни транспортом, ни теплом, ни связью. И покинуть место жительства было тоже невозможно – страна разделена на зоны согласно тому же закону в той его части, что говорила о регистрации энергопотребителей.
На следующий день после приговора осуждённый превращался в городскую крысу, только живучесть его была куда меньше. Крысы могли спрятаться от холода под землёй, в коллекторах и тоннелях, а человека гнали оттуда миллионы крохотных датчиков, его обкладывали, как глупого пушного зверя.
«С полуночи я практически перестану существовать, – подумал Назонов тоскливо, – отчего же меня сдали, отчего? Всем было заплачено, всё было оговорено…»
Адвокат пошёл мимо него, но вдруг остановился и развёл руками:
– Прости. На тебя повесили ещё и авторское право.
Авторское право – это было совсем плохо, лучше было зарезать ребёнка.
Лет тридцать назад человечество радовали и пугали микробиологическими интеллектуальными системами. Слово это с тех пор и осталось пустым и невнятным, с сотней толкований. Столько надежд и столько ресурсов было связано с ними, а вышло всё как всегда – точь-в-точь как любое открытие: их сперва использовали для порнографии, а потом для войны. Или сначала для войны, а потом для порнографии.
Назонов отвечал именно за порнографию, то есть не порнографию, конечно, а за увеличение полового члена. Умная виагра, биологические боты, работающие на молекулярном уровне, качающие кровь в пещеристые тела, – они могли поднять нефритовый стержень даже у покойника. Легальная операция, правда, в десять раз дороже, а Назонов тут как тут, словно крыса, паразитирующая на неповоротливом городском хозяйстве.