– Смотри, – сказал кто-то сзади.
Это был отец, он вышел из шахматного клуба встречать меня, или, может, его позвали зрители прерванной партии, не знаю. Я посмотрел на бульвар – по нему уходила вдаль тёмная фигура. Тогда отец мне сказал, что каждый видит своё: перед ним была маленькая старушка, что медленно шла прочь в своём старом пальто. Она чем-то была похожа на его мать, а мне напомнила школьную учительницу.
Я тогда был влюблён в учительницу физики…
– Что смотришь, садись, – сказала Смерть.
– Здесь нельзя останавливаться, – мрачно ответил я.
– Ну так тем более – садись быстрее.
Нужно было лезть через сугроб, но разве тут откажешься? Я забрался на переднее сиденье и уставился на Смерть.
– У тебя отец сегодня в клубе? – спросила она, начав движение и сразу же нарушив несколько правил.
У меня упало сердце, но она продолжила:
– У меня к нему дело. Предупреди его, пожалуйста, потому что мне не нужно, чтобы кто-то нервничал. Не к нему я, не к нему. Я уже была в клубе и дома у него была, – кажется, он начал от меня бегать, а у меня сейчас другое дело.
Я позвонил отцу и рассказал, что произошло. Он долго сопел в трубку, а потом спросил, когда мы будем.
– Через двадцать минут, – громко сказала Смерть, так что отец там, у себя вдалеке , услышал.
Я ехал и думал, что было бы глупо сказать, что мне надо на работу, или спросить, когда мы закончим.
Шахматный клуб был пустынен. Я давно здесь не бывал и поразился какой-то странной нищете, которая лезла изо всех щелей. На стенах висели выцветшие фотографии районных чемпионов и графики соревнований.
Я открыл дверь с надписью «Правление» и пропустил Смерть вперёд.
Отец сидел за столом в огромной зале. Было тихо и гулко, как в квартире, откуда при переезде уже увезли все вещи.
На полированной поверхности стола я обнаружил стакан. Бутылка, видимо, была уже на полу, около тумбы. Отец крепко пил, пил и сейчас, и родственники, а особенно – родственницы, мне постоянно говорили, что именно из-за этого они развелись с матерью. Это была правда только отчасти: мать ревновала его ко всем занятиям вне дома, к тому, например, что он из своего института ехал не домой, а в шахматный клуб. Он был ей верен, но ревность не обязательно концентрируется на обычных искушениях. Матери было неприятно, что отец веселится там, куда ей хода не было, причем не из-за его запрета, а в результате естественного хода вещей. Она и сама понимала, как нелепо бы выглядела среди шахматистов.
При этом я случайно услышал в клубе какого-то теоретика, фигурой больше похожего не на человека, а на голубя, что тот видел в солидной шахматной газете блестящую партию между Чигориным и Стейницем. Автор прекрасно разбирал стратегию игроков, отдавал должное победителю (им стал Чигорин) и заканчивал: «Если бы Чигорин не был законченным алкоголиком, у него были бы все шансы стать первым чемпионом мира». И теоретик, больше похожий на голубя, заканчивал: «Не узнаёте никого?»