Мать, давно не встававшая, стонала всегда, но сейчас стонали не в её комнате. Он пошёл на звук и некоторое время осматривал поле битвы, заглянул в лицо близкого друга, как в окуляр микроскопа, принюхался, а потом молча вышел.
Когда он вернулся, их уже не было. Не было и её вещей – исчезла даже зубная щётка.
Ещё стоя в дверях, с помощью небольшого усилия воли, Саша забыл обоих. Просто забыл, не было ни горечи, ни обиды – что-то вроде потери монетки.
Молодой подпольщик был прав: память – удивительный ресурс, его можно отложить, сбросить, как акции буржуазных трестов, отдать в рост и получить прибыль. Память была фальшивым купоном.
Он устроился в скромную лабораторию, но это не было бедой – по стране веял ветер перемен.
Можно было ехать куда хочешь, и Саша рассматривал свое пребывание среди допотопной техники, помнившей если не Толстого, то Черткова, временным, как бы ненастоящим.
Он слетал в Канаду на два месяца по обмену. Комиссия из старых толстовцев вынула ему душу на собеседованиях, словно догадываясь, что он примеривается к чужой жизни.
Сашу брали в два места, и он выбрал научный центр на берегу Великих озёр. В городке обнаружилась огромная колония толстовцев, обосновавшаяся там ещё в девятнадцатом веке. Он побродил среди низкорослых домов, поглазел на людей с русскими фамилиями и дал согласие американскому университету – условия там были похуже, но о великом старце на краю мексиканской пустыни ничего не напоминало.
Документы были готовы, и он напоминал себе неизвестную квантовую частицу, которая одновременно находится в двух местах. Он был как бы ещё здесь, но, по сути, уже там.
Даже квартира была уже продана знакомым. Да, теперь можно было продавать квартиры, и ходили слухи, что можно будет продавать землю – фундаментальный запрет на продажу земли был наложен ещё Львом Толстым.
Новые хозяева пока не въехали и разрешили Саше жить на прежнем месте.
Из окна он наблюдал нескончаемые митинги у памятника вождю. Большинство из них проходило под красными знаменами. На фанерных щитах он несколько раз видел фотографию Ленина, а по телевизору выступал его давешний однокурсник. Он был всё так же худ и орал в микрофон о том, что память продана, целый век на ней делали деньги жирные буржуи, прикрываясь фальшивыми лозунгами. Толстого нужно похоронить у оврага в Ясной Поляне, а Департамент общественной нравственности уничтожить. Дальше шли вечные слова о социальной справедливости, о равенстве и братстве.
Начался обряд прощания с друзьями.
Лёвушка крепко пил и, кажется, не заметил трёхдневного присутствия Саши на его даче. Нет, он поддерживал разговор, улыбался, но улыбался так благостно, что Саша понимал, что он тут же забывает услышанное. Его отец, бодрый старик, опечалился больше сына – Саша был его давним собеседником.