Холодная, грязная вода хлынула под плащ, моментально промачивая платье, чулки, ледяными пальцами касаясь кожи. Я упала на одно колено, уперевшись руками в жидкую грязь. Запах гнили и мокрой земли ударил в нос.
Мая заливисто рассмеялась.
- Ой, сестрёнка, прости! Я такая неловкая!
Холодное, липкое унижение накрыло меня с головой, смешиваясь с грязью на моём платье и руках. Я подняла голову. Мая стояла надо мной, глядя сверху вниз, и в её глазах было столько неприкрытого злорадства, что у меня перехватило дыхание.
В этот момент что-то внутри меня оборвалось.
Ненависть, которую я так старательно держала под контролем, хлынула наружу. Память о ледяной воде, в которой я умирала, об унижении на краю обрыва, о смехе Валериана, о торжествующем лице Геры - всё это слилось в один раскалённый сгусток ярости.
Внутренности стянуло в тугой, горячий узел. Кровь застучала в висках.
- Ты… - прорычала я, поднимаясь на ноги. Грязь стекала с моего платья, оставляя тёмные, уродливые разводы.
- Что «я»? - с издевкой спросила Мая, отступая на шаг. Улыбка медленно сползала с её лица, - Ты сама растяпа.
Моё тело действовало само. Вся боль, весь гнев, вся отчаянная жажда силы, которую я не смогла вызвать ночью, вырвались наружу в одном-единственном движении.
Я резко выбросила руку в её сторону.
Воздух перед моей ладонью затрещал. На мгновение мне показалось, что я вижу, как он сгущается, становится видимым, а затем из моих пальцев вырвался сноп ослепительно-голубых искр. Они были похожи на рой разъярённых светлячков, они летели с тихим, звенящим шипением.
Время замедлилось. Я видела, как расширяются от ужаса глаза Маи, видела, как она пытается отшатнуться, но уже поздно.
Искры ударили в подол её шёлкового платья.
Нежный голубой шёлк мгновенно потемнел, а затем по краю пробежал тонкий, оранжевый язычок пламени. Он был маленький, почти игрушечный, но он был настоящим. В нос ударил резкий запах палёной ткани.
Мая закричала. Не от боли, а от страха. Она смотрела на огонь, потом на меня, на мою вытянутую руку, и в её глазах отражался не просто страх, а осознание того, что я не та Аделаида, которую она знала.
И я тоже очень хорошо понимала это, глядя на свою дрожащую руку, из которой только что вырвалось пламя.
Глава 6
Прошёл месяц.
Тридцать один день, сотканный из потаённого страха, горького пепла надежд и тихого, яростного упрямства. Время превратилось в моего личного надсмотрщика, отмеряя ударами сердца приближение рокового Отбора. Каждый рассвет был напоминанием, что у меня на один день меньше.
Ночи я проводила в библиотеке, в потайной секции, ставшей моим святилищем и пыточной одновременно. Дневник матери лежал передо мной. Я впивалась глазами в строки, пока они не начинали плясать перед глазами, а потом закрывала их и пыталась… почувствовать.