Сила не поддавалась.
Она была там, я знала это. Я ощущала её тёплым, спящим зверем где-то под рёбрами. Иногда, когда я была на пределе отчаяния или усталости, мне казалось, что зверь лениво поводит хвостом, и по моим венам пробегала волна тепла. Но стоило мне попытаться ухватить это ощущение, позвать его, как оно тут же ускользало, оставляя после себя лишь пустоту.
Дневник говорил о спокойствии, о гармонии, о слиянии с миром. Но в моей душе не было ни спокойствия, ни гармонии - там бушевал шторм.
Иногда получалось. Совсем немного. Однажды, в припадке бессильной ярости, я сжала кулак, и стоявшая на столе свеча вспыхнула ярче, её пламя вытянулось, заплясало, почти касаясь потолка. Я испуганно отшатнулась, и пламя тут же опало, снова став обычным.
Только гнев становился ключом. Ярость, холодная и острая, как осколок льда, приоткрывала клетку, и мой внутренний зверь на мгновение показывал клыки. Я начала учиться не подавлять свой гнев, а направлять его. Вспоминала каждое унижение, каждую слезу, каждое предательство. Я разжигала этот костёр внутри себя, пытаясь превратить его из разрушительного пожара в управляемое пламя кузнечного горна, но это было всё равно что пытаться удержать молнию голыми руками.
От Дейрана не было вестей.
Эта мысль была постоянным, ноющим фоном моей новой жизни. Прошёл месяц с тех пор, как Кэл ускакал с моим отчаянным посланием. Дорога до Драконьих земель и обратно должна была занять недели три, не больше. Я каждый день всматривалась в дорогу, ведущую к замку, и каждый вечер ложилась спать с тяжёлым камнем на сердце.
Молчание было страшнее любого ответа. Значило ли это, что Кэл не добрался? Что его перехватили люди Геры? Или… что Дейран получил письмо и просто проигнорировал его? Эта последняя мысль была самой болезненной. Что, если он не поверил? Что, если в этой жизни, без трагедии, которая связала бы нас, я для него лишь досадное напоминание о детской помолвке?
Отношения с Маей превратились в тихую, вязкую войну. После того дня в саду она меня боялась. Я видела это по тому, как она вздрагивала, когда я входила в комнату, как старалась не встречаться со мной взглядом, но страх смешался в ней с затаённой, мстительной злобой. Она больше не устраивала мелких, глупых пакостей. Вместо этого она стала тенью своей матери, её глазами и ушами.
Куда бы я ни пошла, я чувствовала на себе её взгляд. Она следила за мной с упорством охотничьей собаки. Каждый мой шаг, каждое слово, каждая книга, которую я брала в библиотеке, - всё это немедленно докладывалось Гере. Я знала это, и играла свою роль. Роль странной, немного нелюдимой девушки, увлечённой старыми легендами и подготовкой к Отбору. Я позволяла им видеть то, что они хотели видеть, скрывая главное.