— Роб! Ты здесь! Боже, слава богам ты вернулся!
— Что стряслось, Зиг? — спросил я, не поднимаясь. Голос прозвучал уставшим и плоским.
— Громир! — выпалил Зигги, врываясь в комнату. — Он… он исчез! Пропал из лазарета!
Я медленно сел, как будто мои кости вдруг стали свинцовыми.
— Что значит «пропал»? Он же в коме был! Или… очнулся?
— Никто не знает! — Зигги заломил руки. — Дежурная сиделка зашла вечером — кровать пуста! Его искали врачи, префекты, студенты по всему крылу и парку! Нигде! Как сквозь землю провалился!
Во мне всё похолодело. Одна мысль, чёткая и леденящая, пронзила весь туман усталости и отчаяния.
Эля. Это должна быть она. Должна.
— Роберт? — Зигги тронул меня за плечо. — Ты как? Мы что делать будем? Его же могли… могли похитить! Или он сам куда-то пополз в беспамятстве!
Я поднялся на ноги, чувствуя, как адреналин снова начинает жечь жилы, но теперь смешанный с горькой, слабой надеждой.
— Делать? Искать. Иначе нельзя. — Я посмотрел в окно, на пасмурное небо.
Эля, — подумал я, сжимая кулаки . — Надеюсь, это ты. Надеюсь, ты его спрятала, чтобы защитить от этого чёртова рыцаря. Потому что если нет… тогда у нас новая, куда более страшная проблема.
Весь выходной превратился в одно сплошное, выматывающее чувство беспомощности. Мы обыскали всё, что можно было придумать: опросили свидетелей (никто не видел Громира после того дня), проверили все его любимые места в академии и городе, даже облазили окрестности, где теоретически могло проявиться что-то связанное с тем проклятым цикличным октябрём. Зигги, бледный и осунувшийся, не отходил от архивов и коммуникатора, строча запросы и перебирая городские слухи. Таня, с обычно весёлым лицом, теперь хмурилась и использовала все свои «нетрадиционные» связи. Мы с Ланой проверяли места силы, старые здания — любую точку, где могла быть брешь в реальности.
Но главной загадкой была не пропажа Громира, а сама Лана. Вернее, то, что от неё осталось. Она была со мной. Физически. Шла рядом, смотрела в ту же сторону, кивала, когда я предлагал проверить очередной пустырь. Но это была не она. Её глаза, обычно такие живые, яркие, полные огня или ярости, были пусты. Она смотрела сквозь мир, будто наблюдала за какой-то другой реальностью. На вопросы отвечала односложно: «Да», «Нет», «Не знаю». Не шутила. Не огрызалась. Не цеплялась за мою руку. Она была похожа на изящную, прекрасную марионетку, у которой внезапно перерезали все нити, кроме самых базовых, поддерживающих жизнь в теле.
Внутри меня зрело холодное, яростное понимание. Это было делом рук Евлены. Той самой «милой бабушки». Их разговор в склепе длился достаточно, чтобы она смогла высосать из Ланы всё, что делало её Ланой . Осталась лишь оболочка, послушная кукла. И с каждой минутой это молчаливое согласие со всем на свете становилось всё невыносимее.