Но самой Эли там не было.
Я замер, пытаясь перевести дух. Моё сердце бешено колотилось.
— Чего? — проговорил я вслух, озираясь. — Я в глаза долблюсь?
Я внимательно осмотрел тупик. Никаких дверей, никаких люков, никаких возможных путей к отступлению. Только голые стены.
— Или… нет… — прошептал я, потирая виски. — Наверное, я просто ещё не до конца проснулся…
Но ощущение было слишком реальным. Я видел её. Я видел ужас в её глазах. И я видел ту самую, старомодную форму.
Пары по магическим формулам в этот день стали настоящей пыткой. Преподаватель, сухой как осенний лист маг с вечными чернильными пятнами на мантии, требовал не только точных расчётов, но и каллиграфического их исполнения на специальной пергаментной бумаге. А из меня художник — ну, очень плохой. Что в этой, что в прошлой жизни я терпеть не мог всё, что требовало аккуратности и усидчивости. Черчение было моим личным адом.
Я сидел, сгорбившись над столом, и пытался заставить дрожащую руку вывести ровную, изогнутую линию руны «Игнис». Вместо этого получались какие-то корявые закорючки, больше похожие на следы пьяного паука. Рядом Зигги с лёгкостью виртуоза выводил идеальные символы, его перо скользило по пергаменту с шелковистым шуршанием. Я же чувствовал, как у меня закипает мозг. Каждая ошибка в расчёте приводила к тому, что магические чернила начинали дымиться и испещрять пергамент уродливыми пятнами.
«Чёрт , — думал я, с силой зачёркивая очередной провалившийся символ. — Лучше бы я дрался с тем медведем в Питомнике десять раз подряд, чем это. Здесь от меня требуют невозможного — быть не только магом, но и чертёжником-каллиграфом».
После пар я почти бегом рванул в Питомник. Здесь, среди привычных запахов шерсти, сырой земли и диких зверей, я мог наконец выдохнуть. Работа была физической и понятной: покормить, убрать, проверить вольеры. Мартин, нервный смотритель, на этот раз не пускался в пространные тирады, а лишь бросал на меня короткие, оценивающие взгляды. Даже самые опасные существа, казалось, чувствовали моё состояние и вели себя относительно спокойно, лишь лениво следя за мной глазами-щелками. Эта рутина стала своеобразной медитацией, позволившей немного отключиться от давящих мыслей.
Затем — короткий перерыв на обед в шумной столовой. Я ел почти не глядя, чувствуя, как тяжесть в животе смешивается с тяжестью на душе.
И вот, после обеда… меня ждала практика с Марией.
Ох. Одно это слово вызывало у меня нервную дрожь. Встреча с ней всегда была похожа на хождение по канату над пропастью. С одной стороны — её холодная, безжалостная эффективность и реальная помощь в управлении силой. С другой — её пронзительный взгляд, в котором читалось что-то неуловимое, и постоянное ощущение, что я — подопытный кролик в её личных, никому не ведомых исследованиях. Предстоящие несколько часов обещали быть выматывающими не физически, а ментально. И я был к этому совершенно не готов.