— Если выживем, — заговорила она в темноту, — что потом?
— Спи.
— Не хочу. Ты мне «Ниву» обещал.
— Она твоя, — прошептал я ей в волосы.
— Права получу. — Ася на секунду задумалась. — Кир тебя убьёт, когда всё узнает.
— Пусть сначала узнает. Там посмотрим, кто кого.
— А ты? Что ты будешь делать потом, Глеб?
Вот тут я и заткнулся. Потом бывает у людей с нормальной работой, с отпуском и с тёщей на даче. У меня было утро, чай у старика и Степаныч, которому я всё пересказывал. Что делают мужики, когда всё это кончается, я не знал. А под кадыком уже стояло, просилось наружу, само складывалось в три слова, и так близко оно ещё ни разу не подходило. Я её чуть не выпустил, эту фразу, в её тёплую макушку.
И прикусил язык до боли, чтобы ничего не ляпнуть.
Батя, уходя на сутки, никогда не прощался. Хлопал меня по затылку в прихожей, матери кивал, и за дверь: у оперов на пороге не прощаются, примета. В то утро он тоже совершил свой ритуал, а через двое суток его привезли в закрытом гробу. Примета не сработала, а я в неё всё равно верю, как последний дебил. Скажу ей сейчас — значит, попрощаюсь. И она решит, что это я за бинты расплатился.
— Опять молчишь, — шепнула Ася.
— Думаю.
— Громко как-то у тебя мысли скачут, аж сердце колотится, мне в ухо отдаёт.
Я поцеловал её в волосы. Мокрые ещё были и пахли чуть-чуть кровью, наверное, моей, с её ладоней.
— Отдавай полковнику письма, — выпалила она. — Пусть хоть кто-нибудь сядет, пока мы живые.
— Это твоё. Ты и решаешь.
— Я и решила. Только книгу сначала дочитаю до последней строчки. Там где-то мама с папой.
— Сколько тебе надо?
— Завтра весь день.
— Хорошо.
Через полчаса она уснула, придавив мне руку. Я потом её вынимал минут пять, по сантиметру, как сапёр.
На кухне сел к столу, где лежал мой нож, и набрал Степаныча. Был второй час ночи. Он взял быстро. Кажется, этот мужик и не человек вовсе и для него ночь — время бодрствования.
— Не спишь, сынок?
— Есть письма, — начал я без приветствий, как он сам любит. — Подрядчикам холдинга, оплатить такой-то конторе. Внизу «согласовано» и закорючка старика. Его рукой, Степаныч. И книга конторская за много лет. Кто сколько получал.
Я услышал, как у него щёлкнула зажигалка, хотя курить он бросил, когда я ещё в школу ходил.
— Вот это дело, — проговорил полковник. — Это уже не рано. Где они?
— У меня.
— Привези всё в среду с утра, ко мне. — Подумав, Степаныч добавил: — И девчонку.
— Её зачем?
— Хозяйка фирмы, свидетель. Да и не бросишь же ты её одну, когда старик бесится. Береги её, сынок.
Всё правильно сказал, всё по делу. Про Гордеева я хотел спросить и прикусил язык: такое по телефону не выясняют. В среду всё и узнаю.