Я резко встаю. Кресло откатывается назад, но я даже не оборачиваюсь. Подхожу к окну, упираюсь ладонью в прохладное стекло. Город внизу живет как обычно: машины, люди, свет, движение. Никаких внешних признаков того, что у меня только что появилась другая жизнь.

Не появилась. Она была. Просто я узнал о ней с опозданием на шесть лет.

Это снова бьет, и я закрываю глаза, сжимая челюсть до боли. В груди тесно. Хочется действовать немедленно: звонить адвокату, поднимать документы, разбираться с Воронцовыми, требовать объяснений, ставить точки, возвращать себе то, что было моим с самого начала.

Но перед глазами появляется не заключение лаборатории, а Миша, сонный, с воробьем в руках. Надя в прихожей, бледная после моего «по документам вы ему никто». Ее голос: «Только не при нем». И я впервые заставляю себя не хвататься за власть как за единственный способ удержаться.

Сначала Надя. Потому что Миша смотрит на нее как на дом. И если я сейчас ворвусь в этот дом с результатом в руках, я сломаю не ее. Я сломаю его.

Я возвращаюсь к столу, беру телефон. Несколько секунд смотрю на ее имя в списке контактов. Вчера после поцелуя оно стало другим, хотя буквы, конечно, не изменились. Просто теперь за ним не только работа, ребенок и конфликт. Там ее губы, ее дрогнувшие пальцы на моем рукаве, ее тихое «сегодня было слишком хорошо».

Я нажимаю вызов.

Гудки идут долго. Слишком долго. За эти несколько секунд я успеваю представить все: она не возьмет, она испугается, она уже знает, она не хочет говорить, она рядом с Мишей, она с Корсаковым, она…

— Да, — наконец отвечает Надя.

Голос спокойный. Чуть усталый. И от этого внутри что-то отпускает.

— Надежда.

Пауза.

— Степан? Что-то случилось?

Конечно, она спрашивает именно так. После всего, что на нас валится последние дни, любой звонок теперь звучит как угроза.

Я смотрю на открытый файл.

— Пришел результат.

На той стороне становится тихо. Не молчание, а именно тишина: плотная, испуганная, такая, в которой человек перестает дышать.

— И? — спрашивает она.

Одно слово. Тонкое, натянутое до предела.

Я мог бы сказать сразу. Должен сказать. Но внезапно понимаю, что не хочу бросать это в телефон, между делом, как служебную информацию. Не хочу, чтобы она услышала «Миша мой» в таком виде — сухо, издалека, без возможности увидеть мое лицо.

— Я приеду, — говорю.

— Степан…

В ее голосе сразу настороженность.

— Надежда, я приеду не воевать.

Она молчит.

Я закрываю файл, хотя уже знаю каждую цифру в заключении.

— Нам нужно поговорить. О Мише. И о том, что теперь делать дальше.

— Результат подтвердился? — спрашивает она тихо.