Соболева на секунду колеблется. Потом коротко кивает мне.

— Одну минуту.

— У вас две, — говорю я. — Потом мы либо начинаем работать, либо заканчиваем на этом наше милое знакомство.

Она сжимает пальцы на папке.

— Я поняла.

Они уходят по коридору. Клетка с хомяком остается на столике у дивана. Шурик сидит внутри с видом очень занятого существа, твердо уверенного, что все жизненные проблемы решаются запасами за щеками.

Марина осторожно поднимает глаза.

— Степан Евгеньевич…

— Нет.

— Я ничего не сказала.

— Вот и не начинайте.

Она кивает и снова утыкается в монитор.

Я стою посреди приемной и чувствую, как внутри поднимается привычное, холодное раздражение. На них. На себя. На цифры в утреннем отчете. На банк. На иск. На Корсакова, который слишком активно толкает сделку. На то, что именно сегодня мне нужна эта женщина, и придется терпеть детей и грызунов.

Через минуту Соболева возвращается. Миша рядом, уже заметно повеселевший после спасенной катастрофы. Она снова подходит ко мне и останавливается на той дистанции, где еще вежливо, но уже не безопасно.

— Итак, — говорю я. — Давайте еще раз. Медленно и доходчиво. Почему ребенок здесь?

Она отвечает сразу:

— Потому что я веду ваш пакет по слиянию. Потому что другого специалиста у вас сейчас нет. И потому что сегодня няня снова не вышла.

— А детский сад, родственники, друзья, соседи, люди с улицы?

— Вы сейчас серьезно?

— Более чем.

— У меня нет никого, кому я могу отдать Мишу вот так, с утра, по звонку, — говорит она все так же ровно.

Марина тихо втягивает воздух. Миша смотрит на нас с интересом. Хомяк грызет что-то внутри клетки. Видимо, мои нервы.

Я перевожу взгляд на Соболеву.

Хороша. Собралась. Держится. После вчерашнего цирка я ждал, что сегодня она войдет сюда либо слишком виноватой, либо слишком напряженной. А она стоит прямо и говорит по делу. Это, к сожалению, работает в ее пользу.

— Хорошо, — говорю я. — Сегодня работаем.

Миша довольно улыбается.

Я поднимаю палец.

— Я не закончил.

Улыбка у него гаснет, но ненадолго.

— Ребенок остается в приемной. По этажу не ходит. К сотрудникам не пристает. В мой кабинет не заходит без разрешения. Клетка не открывается. Вообще.

— Поняла, — говорит Соболева.

— Если повторится хоть что-то похожее на вчерашнее, разговор будет закончен.

Она кивает.

Миша поднимает руку, как на уроке.

— А если Шурику станет скучно?

Я смотрю на него.

— Тогда он мужественно переживет это чувство.

— Даже я не всегда могу его пережить, — честно признается он.

Марина кашляет в кулак. Соболева чуть заметно прикрывает глаза.

— Миша, — говорит она.