Тогда, в детстве у меня было такое волшебное чувство единения с родителями и с братом…
И теперь вот эти люди меня предали.
Теперь эти люди решили упрятать меня в психбольницу.
Дурдом располагался в модном здании салатового цвета с обтекаемыми боками и круглым флигелем из стеклоблоков. В этот флигель мы в первую очередь и направились: там находились администрация заведения и кабинет главврача. Этот последний сочувственно покачал головой, выслушав рассказ моих драгоценных родичей о моём безумии, и сказал, что скоро я буду как новенькая. Администратор же благосклонно принял от моего папаши пачку долларов — оплата пребывания, пока что двухнедельного, а дальше будет видно; — забрал мою одежду, выдал белую рубаху и продемонстрировал стенд с фотографиями счастливых излечившихся. После этого родители уехали, оставив меня почти голой, среди незнакомых людей, за высоким забором, вдали от цивилизации.
Не знаю, специализировалась ли на поклонницах хорошей музыки вся больница или только то отделение, куда я попала, но единственной сумасшедшей здесь была девочка, сказавшая мне при знакомстве, что Бобби Дарин «вообще-то не хуже Элвиса». Остальные спорили о том, что лучше — «Люби меня» или «Люби меня нежно», белый галстук или синий в клеточку, мизинец на правой руке Величайшего или на левой; пели хором в коридорах или по одиночке в платах; целыми днями рассказывали невиданные истории встреч, свиданий, поцелуев с Нашим Всем или же слушали таковые. Были, впрочем, и те, кто вечно плакал под одеялом или тихо ныл в подушку или всё время повизгивал или раскачивался, уставившись в одну точку возле столовой… Но, по-моему, никакой общественной опасности они не представляли, да и не факт, что не стали такими как раз в результате лечения. Когда я впервые вошла в свою палату, и у меня там сразу же спросили, который из вариантов исполнения песни «Не терзай» мне больше нравится, у меня возникло ощущение, что всё не так уж плохо. В этой психушке, по крайней мере, есть, с кем поговорить, — в отличие от нашего-то дома.
Палата была рассчитана на четверых. Многовато для разрекламированной частной клиники, пребывание в которой стоит вроде как немалых денег… Но зато так даже веселей, ведь все свои.
Моих соседок звали Джулия, Джуди и Джун.
Первой из них, Джулии, было уже хорошо за тридцать, если не за сорок. По-моему, она была старшей не только в нашей палате, но и во всём отделении. Джулия рассказала, что она художница и специализируется на изображении рук Элвиса. Понятия не имею, почему она выбрала именно руки, но после двадцать шестой картины, родные решили, что Джулии надо сменить обстановку, и упекли её в нашу психушку. Этот факт она восприняла по-философски спокойно, с оптимизмом человека, который отчаялся и потому совершенно свободен. На мои сетования о том, что родители разбили все мои пластинки, а, лёжа здесь, я вообще неизвестно когда смогу слушать хорошую музыку, Джулия ответила: