Я невольно представила, где находилась стрелявшая.
Какой там вертолёт! Какой там муляж бомбы! Какой там полёт до Берлинской стены!
Господи, о чём вообще я думала⁈
Грёбаные «стенки из свинца и аполлония»! Они это из рекламы супа «Чекерс», что ли взяли⁈ Защитят, бла-бла-бла… Да несчастную же просто на куски разорвало! Или она испарилась, как тот мужик в Хиросиме, который сидел на ступеньках у банка… Или сгорела внутри муляжа, если правда успела там спрятаться…
Глядя на то, как из воронки в древней брусчатке люди в противорадиационных костюмах вытаскивают завёрнутые в брезент куски чего-то или кого-то, я невольно вспомнила подлую ложь Лже-Элвиса о славе самой героической девушке, о свадьбе, обо всяком таком… Он ведь знал, конечно, знал. Он даже и не думал быть на крыше с вертолётом. Понимал, что не понадобится.
Я заплакала. Не знаю, о чего. От всего сразу. От мысли о том, что погибшей виновницей взрыва могла бы быть я. От облегчения, что соскочила. От чувства вины, что хотела участвовать в этом теракте. От страха, что будет теперь. От обиды и от унижения, что позволила себя так обмануть…
Новости кончились, по телевизору включили балет, а я всё лежала, плакала, плакала и не остановиться не могла…
Пока в дверь не постучали.
— Кто там?
— Дейтерий.
— Входи.
Мальчик зашёл, посмотрел на меня и проговорил:
— Бедный Эвелина, ты так плачешь! Но не плачь! Всё в порядке! Товарищ Сталин выжил!
Вечером того же дня мы с Дейтерием сидели перед телевизором в Марининой комнате и смотрели уже более обстоятельные новости. Там шло интервью с пострадавшими: с парнем-спортсменом в разноцветной маленькой шапочке и девушкой, половина головы которой была лысой, обожжённой, а на второй было заплетено десять чёрных косичек.
Дейтерий переводил:
— Они шёл мимо Мавзолей, показывать Орден Ленина… А тут из изделия женщина вылез. Кричит: «Да здравствует мировой сионизм!». И стреляет.
— Какой ещё мировой сионизм? Он вообще тут причём?
— Я не знаю, так сказали, перевод… «Наш друг Вова нести портрет Сталина. Он упасть, накрыть его собой и так погибнуть. Портрет сохранился».
— Спас портрет ценой собственной жизни? Но зачем?
— Потому что Сталин — лучший друг физкультурников, — ответил Дейтерий глубокомысленно.
Я вздохнула, но спорить не стала. Меня всё ещё грызло чувство вины — словно это всё же я стреляла. Этот Вова будто бы погиб из-за меня…
Тем временем на экране появился Сталин. Он ходил по больнице в белом халате, щегольски наброшенном на френч, и не сняв фуражки. Короче, пострадавших посещал. Камера крупным планом показывала восторженные лица пациентов.