— Вполовину, — сухо сказал он, — и без проволочек.
Взгляды старообрядцев сделались тоскливыми, но перечить не решились. А ну как и вправду… к жидам⁈
— Отчасти, — продолжил молодой человек, — деньгами, отчасти — делами. Помощь в переезде родственников из России, фрахтовка пассажирских пароходов, товары.
— Моего, — подчеркнул он голосом, — коммерческого интереса в этом ровно столько же, сколько у каждого из вас. На равных вношу деньги, а там уже — как пойдёт!
Загудели…
— Обмирщились[i], — послышалось негромко от старцев даже и без горечи, а сухой констатацией, — и это ведь не самые худшие…
[i] У старообрядцев: войдя в сношения с иноверцами, оскверниться, отступить от правил.
Восемнадцатая глава
— Татэ!
— Ёся! — вскочивший было Фима стёк обратно на кресло, держа руку на правом подреберье и укоризненно глядя на ворвавшегося в кабинет сына, — С такими твоими привычками ты таки можешь сделать нас с тобой сиротами раньше времени! Ну зачем было врываться так, будто у тибе в родне казаки, а не мы с твоей мамеле, и ты об том таки узнал, и горишь расправиться со мной, как с самым близким до тибе жидомасоном!
— Сердце — слева, — ехидно поправил сын, плюхаясь в кресло для посетителей.
— Всё время путаю, — не смутился Бляйшман-старший, — но от таких твоих привычек погромщика у мине скоро будет болеть весь организм, включая галстук! Вот откуда они у тибе? Такой был культурный еврейский мальчик, и стал каким-то гусаром в пейсах! Вот кто тибе учил так открывать дверь? Ты скоро будешь её ногой!
— Ты, — сын без колебаний ткнул пальцем в отца, — помнишь? Нет? Странно… такой ещё молодой, а уже склероз и маразм?
— Сына! Одно дело — выбивать двери, когда ты захватываешь здание, и совсем другое, когда ты захватываешь кабинет собственного папеле! У мине таки тожить рефлексы, и напугался я таки не тебя и не за своё больное сердце, а за свои рефлексы!
— Вот! — Фима откинул полу сюртука, показывая небольшую кобуру справа, — Так тибе понятней?
— Эге… — озадачился сын, — так ты…
— Именно! Едва руку удержал! Думать надо, а не сперва делать, — успокаиваясь и ворча только за-ради воспитания отпрыска, уже тише сказал старший Бляйшман, — Ну и чево тибе надо так срочно, шо ты врываешься к мине, как Вещий Олег к неразумному хазарину?
— Мысль! — сын важно поднял палец, продолжая играть за Одессу, и даже чуточку утрированно. Воспитание-то у нево вполне ого, но детство, он ж счастливое, и к тому же — таки да, в Одессе!
— Я таки придумал за алмазы Шломо, — продолжил он и озадачился, — Вот же ж! Уже не только ради хохмы, но и в глубине своего большого иудейского сердца я воспринимаю его не то близким кузеном, не то младшим братом.