… перевожу взгляд на парусину палаток и сплёвываю досадливо, в который уже раз. Эк меня переклинило! Нарезав парусину ножом, грубо сшиваю крыло, уповая больше на прочность, чем на красоту.
Закинув назад алмазы, оружие и ещё кое-какие трофеи, закрепляю их должным образом.
— Ладно! — протерев лицо руками, обхожу ещё раз место приземления, и нахожу, што в паре сотен метров место куда как ровнее, — А вот и лошадки сгодятся!
Как я разгружал летадлу, изобретал упряжь к ней и перетаскивал на ничтожнейшее расстояние, холодея при каждом взбрыке лошадей и качании аппарата, даже и вспоминать не хочу! Потом наново нагружал, центровал, убирал с разбега крупные камни и засыпал ямы.
Пообедал на ходу, всухомятку, будто подгоняемый кем-то. Не предчувствие, а так… просто не хочу оставаться здесь, больно уж воспоминания не из приятных.
Наконец, отогнав лошадей в сторонку, сел в пилотское кресло и перекрестился истово, разом вспотев. Двигатель затархтел ровно, и я дёрнул за верёвку, раскручивая лопасти. Фырк…
… и заново. А потом ещё раз, ещё и ещё, каждый раз вылезая наружу и хитрым способом наматывая верёвку на нехитрую приспособу. Заболела нешутошно кисть и плечо, а клятые лопасти всё никак не подавились!
Наконец, пропеллер закрутился, и я начал выруливать, набирая скорость. Подскакивая на неровностях почвы и отчаянно притом потея, доехал до конца полосы, и развернул назад. И снова…
… взлёт! Несколько натужно, но вполне уверенно, «Рарог» набрал высоту, и минуту спустя я уже парил над долиной. Назад я летел по прямой, и меньше чем через час уже садился у Феликса.
— Всё нормально, — вяло доложил я ему, едва в силах стоять, — подбили, сел на вынужденную посадку, починился, уничтожил врага. Да… там трофеи…
— Оружие?
— А? Оно тоже… — зеваю душераздирающе, и скидывая на ходу реглан, направляюсь в ближайшую палатку, — но в основном алмазы. И шкура! Её штоб выделали, ладно?
— Сами… — снова зеваю, и почти не разлипая глаз, дохожу до бачка с кипячённой водой, обильно сдобренной лимонным соком, — буль-буль… посчитаете. Я… спать…
Десятая глава
— Опять-то вы по делам етим оборванским, — ворчала привышно Татьяна, помогая хозяйке одеваться и обтряхая с платья невидимые ворсинки, — и ходите, и ходите… ноженьки все сбили, а оно ить как в прорву! Етим што ни дай, всё проглотют и руку без спасибо откусют. Токмо дай! Уж кому-кому, а мне-то доподлинно известно, уж поверьте!
— Да я што⁈ — отстранившись чуть, всплеснула горничная руками, уловив недовольство Марии Ивановны, — Ходите, Господь с вами! Дело-то богоугодное, только больно уж, прости Господи, вшивотное! Ромашкой обсыпаетесь, а нет-нет, да и принесёте насекомую. Я-то што — привышная, да и пожила, а вот за-ради Наденьки вы б побереглись! Ей-ей, не за себя переживаю, а за барышню! Не кажная вша тифозная, оно и так. Но ведь коли принесёт в гимназию раз, да другой, оно ж и тово… невеста ведь, неудобно ж! Разговоры ж пойдут, и даже если промеж собой, да долго ли до других донесть⁉