' — Хорошая мысля приходит опосля!'
… так был же план, был! Слить информацию огольцам об Одессе, да о недоразумениях с Величеством. А у меня, ети, адреналин из жопы ещё не выплеснулся, опосля скачек по крышам!
Вагон дёрнуло и состав начал движение. Все мои мысли на время выдавило из дурной башки, осталась только настороженность да готовность хоть прыгать на ходу, а хоть бы и драться!
Умом понимаю, што обходчик получил деньги впополам с угрозами, ежели вдруг што! Кто, от кого… испытанная схема, знать не знает железнодорожник ничегошеньки.
Да и огольцы сразу разносить новость не побегут, промежду собой обжуют, обсудят, обсмакуют. Потом уже, поутру… и то не сразу. Не должны хватиться до самой Твери, а там ищи ветра в поле!
Состав выехал наконец за пределы Москвы и поехал без остановок, так што я несколько успокоился. Завозившись, достал часы и поглядел на фосфоресцирующий циферблат. За полночь… ну и славно.
Ужом извиваясь в тесноте собачьей будки, переоделся в одёжку небогатого мастерового и выкинул на ходу огольцовское тряпьё — не частя, по тряпке на три версты. Всё, теперь только ждать… не проглядеть бы!
Приникнув к щели, вглядываюсь в ночную темень, стараясь не пропустить приближающихся станций и полустанков. Дурное дело… известно, поезда по часам ходят, график выдерживают. Не так, штобы и очень точно…
… но лучше вглядываться в ночную тьму, чем думать, какой же я дурак!
' — Переходный возраст', — произнёс Тот-кто-внутри, и вот ей-ей… будто вздохнул и погладил по голове…
Тридцатая глава
— Вот она… — зашептал Афанасий, истово крестясь, — земля обетованная…
Воткнул привычно щепоть в лоб, в живот… да и замер статуем, и только порывистый ветер шевелил грязные волосы да заскорузлую от пота рубаху. На лице его, рано постаревшем от невзгод, обветренном и морщинистом, отразилась мучительная работа мысли. Опустив глаза, мужик оглядел заскорузлую ладонь свою, а потом сложил пальцы двоеперстием и вздохнув, расправил плечи.
— Так-то оно правильней будет… — прошептал он, и закрестился, не обращая ни на што внимания. Только губы шевелились в молитве, да глаза не мигаючи глядели то ли на берег, а то ли на нечто незримое, но несомненно благостное.
Судёнышко их ткнулось в причал, и сноровистые матросики положили сходни, тумаками разгоняя заволновавшуюся толпу, почуявшую близкий берег.
— Ста-аять! — надрывался боцман, ярясь и раздувая усы, — Вашу маму трипперным осьминогом и утрамбовать пехоцким сапогом через зад! Куды прёте, сиволапые, подавитесь так! Ста-аять, гальюнную жабу вам в глотку!