— Ну право слово… — только и смог вымолвить белеющий от ярости Кирилл Владимирович, глядя на полицейских, вскрывающих паркет в месте, показавшимся им подозрительным.
— Шшшх! — вспорота аккуратно, по шовчику, обивка дивана, и вспучился конский волос.
— Вашбродь… кажись оно! — и голос ликующий.
— … это мы конфискуем! — помощник участкового пристава полон торжества и нескрываемого злорадства, упаковывая документы, лежащие вполне открыто. А я только сейчас понимаю…
… им нужен был просто повод. Любой. Ворваться, провести обыск, конфисковать мои расчеты и чертежи, наброски и всё-всё-всё…
И если прежде я чуточку, где-то в самой глубине души чувствовал себя не вполне правым из-за смерти казака… Нет, не виноватым! Око за око! Если закон работает только в одну сторону, то этот закон — беззаконный! Но…
… и я немногим лучше.
А сейчас — война, самая настоящая война, и плевать, что она не объявлена. Плевать, что государство… или что вернее, Романовы, считающие себя олицетворением страны, считают себя вправе на любые действия, воспринимая защиту от произвола — бунтом. Это — война…
— Господа, — голос у меня каркающий, — вы похищаете чужую интеллектуальную собственность. Вы понимаете последствия этого поступка для вас лично, для ваших покровителей и страны?
Голову чуть набок, смотрю… бледнеет помощник участкового пристава. А потом как встряхнётся, как передёрнет плечами… и улыбка взбесившейся крысы в ответ! Наглая! За ним — Государство. И как же он счастлив от того, что может — больше других!
Закончив чтение конфискованных документов, Александр Михайлович обессиленной медузой расползся по креслу, прикрыв ненадолго глаза. Грубо, топорно… но ведь вышло же!
Чертежи, рисунки, эскизы и записи были обрывочны, но всё же, всё же…
— Воздушному флоту — быть!
[i] Давняя традиция сокращать звания в сторону повышения в обыденном разговоре. Не «подпоручик», а «поручик», или как здесь — «пристав» вместо «помощник участкового пристава».
Двадцать пятая глава
Поморщившись от сильнейшей головной боли, Сергей Александрович прикрыл ненадолго глаза и начал массировать виски кончиками пальцев. Немного отпустило, и генерал-губернатор, вздохнув еле заметно, снова принялся за работу, просматривая бумаги и делая пометки.
Великий Князь старался не давать поблажек ни подчинённым, ни тем паче себе, но сказывалось воспитание при Дворе, и форма для него стала важнее содержания. Вот и сейчас, несмотря на небывалую для Москвы летнюю жару, он сидел, затянутый туго в мундир тончайшего сукна, позволив себе только расстегнуть пуговицу ворота.