… взмахнул рукой, бросая ему в морду молотый табак вперемешку с перцем!
И заржал мерин, заплакал от боли и обиды, заскакал по деннику! Тяжёлые его копыта выбивали щепу из досок и вминали в каменный пол навоз да солому.
— Ыы-ы! — завыл есаул, стараясь отдвинуться, забиться в угол. А беснующийся конь, да подкованным копытом — на голень! В щепу! В труху! В кашу! На бедро…
… на живот… на голову…
Палываныч, наблюдающий за этим с болезным любопытством, начал было креститься…
… а потом просто харкнул, стараясь попасть в ещё живого человека, да и заспешил прочь.
— … на корню, — шептали ево губы, — как траву сорную… всех, всех…
[i] Автор не «нагнетает», желающим предлагаю вспомнить Шолохова «Тихий Дон», где старик Мелехов говорит «Вонючая Русь у нас не должна править».
Двадцать четвёртая глава
В дверь замолотили кулаком, и тотчас почти, ещё и сапожищами.
— Откройте, полиция!
— Уйдёт, вашбродь, ей-ей — уйдёт! Дайте-ка…
Хрустнули доски, и выломанная дверь с силой стукнулась о стену. В квартиру ввалилась целая куча народу, впереди с дикими совершенно глазами полицейский унтер с огромным револьвером в лапищах. Замахнувшись, он с хеканьем попытался опустить мне на голову рукоять…
… и тут же скорчился от боли в подреберье и вывернутой руке.
— Что происходит, господа⁉ — А дабы вопрос звучал убедительней, дуло отнятого револьвера было упёрто в потный лоб не вовремя подскочившему участковому приставу.
— Из полиции господа, Егор Кузьмич, — откуда-то из-за спин полицейских раздался извинительный голос нашего дворника, — вы уж…
Он протолкался вперёд…
— … не серчайте, — добавил он, выпучивая глаза и начиная жевать ус.
— Допустим, — оттолкнув младшего унтер-офицера в сторонку, крутанул револьвер в руке и сунул его за отворот шинели пристава, — но это никак не объясняет погром!
— Сопротивление… — начал было наливаться дурной кровью полицейский офицер, но вопреки гневному виду, голос его сорвался на фальцет, — полиции при аресте!
— Вашество! — всплеснул руками прикормленный дворник, отчаянно пуча глаза и делая вид как можно более придурковатый, — Да если бы Егор Кузьмич сопротивляться вздумал, мы бы тута и все… тово.
Зло блеснув на дворника глазами, пристав катнул желваки, но смолчал.
— Начинайте обыск! — скомандовал он, раздуваясь жабой, и полицейские разом отмерли, затопотав сапогами по комнатам. Резко завоняло потом, махрой, перегаром и тем неистребимым портяношным духом, сопровождающим служивый люд в России.
— Могу я поинтересоваться причиной этого… — оглядываюсь на звук разбившейся посуды, — погрома?