— Да ви кушайти, кушайти, — махнул он рукой.
— Угум, — вымотанные донельзя, мы даже не удивляемся Бляйшману, который вроде как должен быть в Претории, а это ни разу не близко. Наворачиваем калду верде[i] так, што только за ушами трещит и пищит, а мозги работать — ну никак!
— Мине, — начал он, подозвав официанта, — можно што-нибудь…
— … такое же, — потянул он ноздрями от нас, — но менее трефное?
— Тьфу, нерусь, — расстроился он непониманию официанта, — я и мы уже сколько тут, а они ещё ни разу⁉
Мы уже было приготовились переводить, но из кухни уже выпорхнул хозяин, смуглый и приземистый, больше похожий на местных цветных, чем сами цветные. Все недоразумения были разом улажены, и из кухни потащили то, што не шибко религиозный дядя Фима готов был признать «кашрутом в походе».
— Я к вам зачем? — будто задумался он, чуть утолив голод, — А… за разным! Как обычно, сразу куча дел и делищ — во как, по самое горлышко!
— Так… — он замолк, собираясь с мыслями, и сразу стало видно, што устал он чудовищно, как бы не побольше нашево, — Да! Искренние мои сочувствия вам и Владимиру Алексеевичу! Даже не представляю за такое горе, как потерять любимую жену, тем более так страшно!
Лицо его исказилось, и выдохнув шумно, он налил себе местной водки, и выпил, как воду. Опустив стопку подрагивающими пальцами, он помолчал, вспоминая што-то своё. И лицо такое стало… в общем, лучше не спрашивать, потому как и ответить может.
— Так… — повторил он, — для начала — раз уж вы и мы здеся, то от имени и по поручению отзываю ваш отпуск.
— Дядя Фима!
— Отзываю! — повторил он с нажимом, — И заимейте привычку дослушивать! Отзываю, потому как вам и нам поручено сформировать первый пароход из тех наших буров, которым тоже надо заехать домой в Россию! Ждать никто никого не будет, все сплошь те, которым срочно и прямо сейчас.
— А… — переглядываемся с братом, — ладно, потянем. Изучили мал-мала вопрос — знаем хотя бы, к кому и как подходить и о чём спрашивать.
— То-то! И вам лишний козырь по возвращению! — воздел он вверх палец, — Потому как пусть и не вполне, но почти официальные лица!
Видя наше не вполне понимание, дядя Фима вздохнул и разъяснил снисходительно:
— А эмансипация ваша? Хотели же через суд добиваться, или так и будете, половинчато жить?
— А-а…
— Бэ! Шо вы здеся в офицера́ выбились, это не полдела даже, а четверть! Ещё четверть, это когда вы на этом пароходе главными прибудете. Ну а остальное, это уже суд и мнение общественности!
— Второе, — он потёр руки, — алмазы! Правительство Южно-Африканского Союза признало за тобой право на половину трофея! Ну⁈ Шо как неродной⁈