— Дед был казак, — зачастил Санька ломающимся голосом, — отец сын казачий, а ты хер собачий! И шарах кулаком по зеркалу! Кровища, осколки из руки торчат, а ему хоть бы што! За бутылку сперва, а потом как был — в стекле и кровище, так за голову себя схватил, и как завыл!
— А убрать зеркала? — тихохонько поинтересовался Коста, прислушиваясь к творимому наверху. Пьяным голосом дядя Гиляй пел про Стеньку Разина, сбиваясь с куплета на куплет безо всякой системы, затевая то плясать, то вроде как в такт песне долбася кулачищем деревянную межкомнатную перегородку.
— А-а… пробовали! — машу рукой безнадёжно, — Хуже только! Зацепился на этих зеркалах, и если нет их, искать начинает по другим домам. А это такой пиздец…
— Скверно… — грек задумался, потирая переносье, — очень скверно… это уже…
— Психиатрия, — закончил я за нево, опёршись устало о пианино с надтреснутой крышкой.
— На чём ещё… — Коста затуманился взглядом и защёлкал пальцами, подбирая полузнакомые слова, — фиксируется?
— Помимо Марии Ивановны и Нади? На казачестве. Для него это особенно болезненно — куча ж друзей и товарищей среди чубатых, да чуть ли и не родни. А тут такое!
— Ага… — подхватил брат, — эти, которые из «Собрания», они вроде как… не ожидаемо, но всю эту… массовку псевдопатриотическую, дядя Гиляй всегда презирал. А казаков идеализировал, што ли…
— Есть такое, — пробормотал Коста, кусая нижнюю губу, — черноморские чайки, десанты казаков на турецкое побережье — р-романтика! Но это были другие времена и другие…
Он замер на месте, бормоча што-то себе под нос и закатив глаза.
— Точно! — воскликнул он наконец, — Другие! Другие казаки, понимаете⁈
— А-а… — затянул Санька, — ага! Не он хер собачий, а они! Выродились!
Мотнув головой, Коста некоторое время постоял, собираясь с духом и мыслями, и потопал наверх.
— Гиляй, брат…
Переглянувшись, мы обратились в слух, но кажется…
… Коста знает, што делает! Ну, оно и не удивительно — взрослый ж мужчина, наверняка не первый из дружков в такой ситуации, да и окружение такое же. Насмотрелся.
— Помыться, — озвучил Санька решительно, — и жрать!
— Есть, — поправляю ево.
— Есть я хотел вчера! — решительно отмахнулся он, — А сейчас уже — жрать!
Осторожно поднявшись наверх, заглянули в щёлочку и переглянулись успокоено — всё там как надо! Не шибко штобы и так… но лучше опекун, размазывающий слёзы по лицу и выговаривающийся другу, чем кулаком по зеркалу или пьяная стрельба из окна!
Дядя Фима нашёл нас в португальском трактире, бесцеремонно плюхнувшись рядом и положив на свободный стул широкополую шляпу.