– Где Мадра? – снова прозвучал этот голос.
Харрон не ответил. Я, лежа на верхней ступени, слышала лишь шаги и какой-то скрежет.
– Я не могу это убрать, – устало произнес Смерть. – Твоя судьба предрешена, капитан. Хотя ты заслуживаешь худшего.
– В земле… Переходы… Открыты… Дви… движутся. Под землей. Обсидиан. Обс… обси… обсидиан…
Послышались звуки борьбы. Какой-то скрежет. Глухой удар. Харрон издал визг, который тотчас оборвался.
Пока Смерть поднимался по ступеням, возвращаясь ко мне, я могла разглядеть только его сапоги. Потом он присел передо мной, наклонился, чтобы заглянуть в глаза, и оказался почти целиком в сузившемся поле зрения. Мое сердце должно было выпрыгнуть из груди, но лишь испуганно затрепыхалось из последних сил.
Разумеется, Смерть был красив. Иначе кто бы согласился уйти с ним без боя? Несмотря на злое выражение лица и угрюмо сошедшиеся на переносице брови, которые превратились в одну резкую черную линию, могу сказать, что это было самое прекрасное из того, что я видела в жизни, – совершенный образчик холодной, беспощадной, дикой красоты.
– Какое жалкое зрелище, – пробормотал он. – В высшей степени… – И замолчал, будто ему трудно было подобрать слова. Затем тряхнул головой, на что-то решившись, полез рукой под верхний край кожаного нагрудника, выудил оттуда, подцепив пальцем, длинную серебряную цепочку и расстегнул на ней замо́к. – Если умрешь и не успеешь мне это вернуть, я очень огорчусь, – сообщил он, надевая цепочку мне на шею. Звенья были теплыми.
С тех пор как я упала на ступени, мое тело почти потеряло чувствительность и пребывало в блаженном онемении. Но оказалось, это была всего лишь временная передышка, потому что боль вернулась, как только странный незнакомец в черных доспехах бесцеремонно сгреб меня в охапку и, легко подхватив на руки, выпрямился на каменной кромке.
Боль обрушилась на меня со всей мощью – так, что кроме нее в мире ничего не осталось.
Безмолвный крик замер на моих губах, когда Смерть прыгнул в резервуар.
И тьма накрыла меня с головой раньше, чем жидкое серебро.
Однажды, когда мне было восемь лет, в Серебряном городе пошел дождь. Небеса разверзлись, и потоки воды хлестали землю день напролет. Они затопили улицы и снесли дома, стоявшие там столетиями. Никто прежде не видел в наших краях такого непроницаемого облачного покрова, скрывшего оба светила. Тогда я в первый и единственный раз за всю свою жизнь узнала, что такое холод.
Сейчас мне холодно не было. Вернее, я не могла сказать, что мерзну, – это было что-то совершенно иное и абсолютно нестерпимое. Мои кости превратились в лед. Они грозили растрескаться, если осмелюсь пошевелиться, тем не менее, как ни старалась, я не могла унять дрожь, охватившую все тело. Замурованная во тьме, я не видела ничего вокруг. Зато в этой ледяной тюрьме были звуки. Иногда несколько разных голосов раздавались почти одновременно. А порой только один. Со временем я научилась их распознавать. Чаще всего слышался женский голос. Незнакомка говорила со мной, что-то рассказывала тихо и задушевно, словно поверяла свои тайны. И еще она мне пела. Голос у нее был ласковый, мелодичный и до боли напоминал о матери. Я не понимала, о чем пела женщина. Или девушка. Все ее слова оставались для меня загадкой. Язык, на котором она говорила, казался неведомым и странным.