Я лежала во мраке и дрожала, заклиная ее свалить на хрен из моей головы. Мне не нравилось, что меня окружают призраки. Я жаждала, чтобы холод сковал меня от макушки до пят, а тьма залепила глаза и уши. Хотелось погрузиться в небытие, превратиться в ничто и забыть о том, что я когда-то дышала.
Вместо этого вдруг начали оживать кончики пальцев. Потом пятки. Руки и ноги обрели чувствительность. Постепенно, в течение периода времени, который мог оказаться в равной степени часом или неделей, тело возвращалось ко мне. И боль заставила пожалеть о том, что я не была праведницей при жизни. Потому что все это очень походило на какую-то загробную кару. С каждым вздохом – а я почему-то опять начала дышать – мне казалось, что ребра сейчас сломаются. Внутренности ощущались так, будто их выдернули из меня, искромсали в труху и затолкали горстями обратно в тело. Болело все без исключения каждую секунду каждой минуты каждого часа…
Я молилась о забытьи, которое никак не приходило. А потом я вдруг открыла глаза – и тьма рассеялась.
Я лежала в кровати. В чужой. Единственный пуховый матрас, на котором мне доводилось спать, принадлежал Кэрриону Свифту, но эта кровать точно была не его. Во-первых, она казалась больше; во-вторых, не воняла мускусной крысой. Подо мной была безупречно белая простыня, а на мне – толстое шерстяное одеяло. Цвет высокого потолка не имел ничего общего с привычным бледно-золотистым песчаником. Он был светлым – голубым вроде бы… Хотя нет. Не голубым. На бледно-синем фоне пестрели жемчужно-серые мазки, которые при внимательном рассмотрении превращались в плывущие по небу облака. Нарисовано было мастерски, очень красиво. Стены комнаты тоже были синими, но более глубокого и темного, почти фиолетового оттенка.
Как только я разглядела все эти цвета, а в дополнение к тому еще пять картин в тяжелых золоченых рамах на стенах, обтянутый бархатом диван в углу и книжный шкаф напротив кровати, заставленный каким-то невероятным количеством книг, в то же мгновение леденящий страх запустил кривые когти мне в нутро.
Роскошное убранство вокруг означало, что я по-прежнему во дворце Мадры. А где еще я могла быть? Да если бы все обитатели Третьего сектора скинулись, у них не хватило бы денег даже на сине-фиолетовую краску для стен! Не говоря уж о том, что единственными произведениями искусства, виденными мною в жизни, были поблекшие картинки в библиотечных книгах. Здесь же, в этих покоях, висели настоящие живописные полотна в настоящих деревянных рамах.
Охваченная паникой, я шумно выдохнула, и страх стократно усилился, когда у меня изо рта вылетело облачко. Где я, в конце концов, и что, немилосердные боги, тут происходит?! Почему я вижу собственное дыхание, превратившееся в пар?