– Но мы же оба понимаем, что имелось в виду! Я не давала согласия тащиться с тобой неведомо куда посреди ночи!
– Если ты еще не поняла, Оша, позволь уточнить: то, что ты имеешь в виду, выражая свое согласие, и то, на что ты действительно соглашаешься, – зачастую две разные вещи в мире фейри. Ты согласилась помогать мне любыми способами и делать то, что я тебе скажу. Ты скрепила эту сделку кровью. И вот теперь я говорю: выбери себе лошадь и заседлай ее как можно быстрее, пока мой чокнутый отчим не пронюхал, что мы задумали сбежать, и не велел прикончить на месте нас обоих. Тем самым ты мне очень поможешь.
– Мать твою! Ты меня провел! – выпалила я.
– Нет, – спокойно возразил Кингфишер. – Я преподал тебе бесценный урок, и он очень пригодится в твоей прискорбно короткой человеческой жизни, которую ты проведешь в этом королевстве. Всегда обращай внимание на мелкий шрифт. Демоны в деталях. А теперь давай седлай лошадь.
С тех пор как я очнулась в Ивелии, мне доводилось видеть окружающий мир только из окон. В глубине души я была уверена, что и город, раскинувшийся далеко внизу у стен дворца, и лес, толстым ковром стелившийся вдаль и поднимавшийся вверх по горным склонам, – это иллюзия.
Нет. Я ошибалась.
Когда по воле Кингфишера я вышла из конюшни, у меня чуть не помутился рассудок. Поначалу, пока я выводила из стойла под уздцы зверюгу, которую он в итоге сам для меня заседлал, и мы шагали к воротам, я могла думать только о ее здоровенных квадратных зубах. А потом я вскинула голову, вытянула шею, вглядевшись в густую ночную тьму, и впервые в жизни ощутила на щеке поцелуй снега. Впервые. По-настоящему. Одно дело – смотреть на снег из окна, другое – осознать его реальность на собственной шкуре…
Вся моя жизнь была бесконечной борьбой за воду. Я своими глазами видела, как люди сражаются за глоток, за горсть воды. Видела, как умирают, не сумев ее раздобыть. Как ради нее забивают друг друга насмерть, лгут, предают и крадут. Страшная жажда в простонародных секторах Зильварена преследовала всех и каждого. Жажда была неотъемлемым свойством города, движущей силой, заставлявшей биться его сердце. И каждый, кем бы он ни был, откуда бы ни пришел, чувствовал это биение, тяжелое и гулкое, как удары молота по наковальне. Оно отдавалось в крови любого горожанина. Два солнца припекали так сильно, что песок плавился у тебя под ногами, превращаясь в жидкое стекло. Двойняшки выпаривали влагу отовсюду, и с каждым выдохом твое тело делалось слабее. Как только ты открывал глаза, часики начинали тикать и не останавливались до твоего отхода ко сну: «Во-ды, во-ды, во-ды, во-ды…»