Но вчера... вчера в этой комнате что-то щелкнуло. Глядя на неё, на эту гордую архитектуршу, я до последнего ждал, что меня накроет тошнота. Ждал спазма в горле, привычного отвращения. А вместо этого почувствовал голод. Дикий, сука, первобытный голод. Я зацеловал её так, что у самого искры из глаз посыпались. Организм не взбунтовался. Наоборот — он требовал еще. Я едва сдержался, чтобы не разорвать её на части прямо там, наплевав на советы Катьки и её разорванное нутро.

— Хватит нежничать. Пора просыпаться, принцесса.

Я наклонился к её уху, вдыхая запах чистой кожи, вытянул губами складку на её шее и резко прикусил. Оставил жирный, багровый засос, который тут же облизал языком, смакуя металлический привкус мази и её девичьего тепла. Язык медленно пополз выше, очертил линию подбородка и влажно, по-хозяйски, мазнул по её нижней губе.

Лера подорвалась мгновенно, как будто её током шибануло. Глаза шальные, сонные, в них — мгновенный переход от непонимания к ярости. Хлёсткий звук пощечины разрезал утреннюю тишину. Попала четко по моей и без того разбитой скуле. Сука, искры из глаз посыпались, а в голове зазвенело.

— Ты совсем берега попутала, Острожская?! — я перехватил её запястье, вжимая его в матрас.

— Убирайся! Убирайся из моей комнаты! — она шипела, как дикая кошка, пытаясь вырваться, но куда ей против моего веса. — Не смей меня трогать, животное!

— Слышь, ты, — я навалился сверху, придавливая её к постели, игнорируя вспышку боли в ребрах. — Мы, походу, вчера не договорили. Повторяю для особо одаренных: я твой парень. По-настоящему. И в этом доме, и в твоем долбаном универе. Ты теперь при мне, и вести себя будешь соответственно. Поняла, блядь?

Она замерла. Дыхание частое, прерывистое, в глазах — холодная безнадёга. Она поняла. Я видел, как её сопротивление гаснет, сменяясь подчинением, которое я из неё выбивал. Она перестала дергаться, лишь смотрела на меня с такой ненавистью, что можно было прикуривать.

— Вот так-то лучше, — выцедил я, чувствуя, как стояк становится просто невыносимым от этой её вынужденной покорности.

Я снова потянулся к её губам. Она попыталась плотно сжать их, зажмуриться, но я прошептал ей прямо в рот:

— Откройся мне. Не беси меня, Лера. Сама же знаешь — я возьму, что захочу. Отвечай мне. Целуй меня так, будто ты действительно по мне скучала.

Я впился в её губы, кусая их, дразня, пока она не выдохнула и не сдалась. Когда её язык впервые коснулся моего — неуверенно, испуганно — в моей груди раздалось низкое, утробное рычание. Это был кайф. Чистый, незамутненный никакими травмами прошлого кайф. Меня не тошнило. Меня накрывало волной такого возбуждения, что я едва соображал.