— Ш-ш-ш, — он прижал палец к моим губам, пресекая всякий протест. Его дыхание, пахнущее кровью и крепкой мятой, обжигало лицо. — Секса не будет, малая. Расслабься. Катька велела тебя беречь, а я сегодня послушный мальчик. Я просто хочу тебя поцеловать. По-настоящему. Чтобы ты запомнила этот вкус.

Я замерла, плотно сжав губы. Внутри всё заледенело. Поцеловать? После того, что он сотворил? После того, как он превратил мою упорядоченную жизнь в дымящиеся руины? Я смотрела на его разбитое лицо и чувствовала только глухую, бессильную ярость, смешанную с отвращением.

— Не надо… — едва слышно выдохнула я, пытаясь отвернуться.

Он не стал уговаривать или просить. Грубо перехватив мой подбородок, он силой повернул мою голову обратно.

— Надо, Лера. Мне — надо.

Он прижался к моим губам внезапно, накрывая их своими — горячими, солеными от крови и невыносимо требовательными. Вначале я сидела как каменное изваяние, высеченное из холодного мрамора. Мои губы были плотно сомкнуты, руки безвольно лежали на его плечах. Я не хотела давать ему ни капли взаимности, ни единого шанса почувствовать мою податливость или слабость.

Но Артём не привык к отказам, они его только раззадоривали. Он начал хозяйничать, как безжалостный захватчик на оккупированной территории. Он кусал мои губы до боли, заставляя их разомкнуться, а когда я вскрикнула от неожиданности, его язык ворвался внутрь. Это был долгий, изматывающий поцелуй, лишающий воли и кислорода. Он исследовал мой рот жадно, властно, не оставляя мне ни сантиметра личного пространства. Мы прерывались только на короткие, судорожные вдохи, после которых он снова впивался в меня, словно пытался выпить саму мою душу, заменить мою личность своей.

Его руки не знали покоя, они блуждали по мне, заново переписывая границы моего тела. Одна ладонь собственнически сжала мою ягодицу, вминая пальцы в плоть сквозь ткань брюк, другая скользнула под футболку. Я вздрогнула и задохнулась, когда его холодные, огрубевшие пальцы коснулись нежной кожи спины, медленно поднимаясь выше, к груди. Он сжимал её грубо, уверенно, по-хозяйски, и от этого прикосновения по моему телу пробегала волна ледяного отвращения.

В отличие от него, чьё тело вибрировало от явного, животного возбуждения, я оставалась мертвой внутри. Моё тело не откликалось. Не было ни «бабочек», ни того сладостного томления, о которых писала в своих книжках Инга. Была только свинцовая тяжесть его рук, тупая боль в разбитых губах и липкое, грязное ощущение того, что меня снова разбирают на части, как сложный чертеж.