Я поднялся, пошатываясь, чувствуя, как левый глаз стремительно заплывает, превращаясь в узкую щелку. Ребра стонали при каждом мизерном вдохе, в глазах двоилось.

— Ты остаешься в деле, — Боксёр смотрел на меня уже без ярости, но с ледяным, расчетливым спокойствием. — Но теперь ты на крючке. Скоро начнется большая игра с гостями из области, передел портовых складов. Ты будешь моей страховкой в первой линии. И не дай бог тебе хоть на секунду отвлечься на свои личные терки. Ты теперь принадлежишь организации больше, чем самому себе. Свободен. Пойди умойся, страшила. На тебя смотреть тошно.

Я вышел из «Бастиона», опираясь плечом о холодную стену коридора. Каждое движение причиняло адскую боль, голова кружилась, а перед глазами плыли черные пятна. Гром молча швырнул мне мои ключи и ствол. В его глазах я увидел что-то похожее на уважение — я не издал ни звука, пока Боксёр меня ломал.

Сев в машину, я долго смотрел на свое изуродованное лицо в зеркале заднего вида. Раздутая, почерневшая губа, багровая гематома на всю скулу, сломанный нос, из которого всё еще сочилась кровь. Я выглядел как ходячая катастрофа, как иллюстрация к учебнику по травматологии.

— Черт... — прохрипел я, с трудом заводя мотор. Голос звучал так, будто я наглотался битого стекла.

Я заглушил двигатель и еще минут десять просто сидел в вязкой, удушливой темноте салона, прижимая к разбитому, пульсирующему лицу ледяную жестянку энергетика, которую нашел в бардачке. В башке гудело, ребра при каждом вдохе отзывались острой спицей. Боксёр всегда умел доходчиво объяснять ошибки — его уроки впечатывались под кожу вместе с синяками.

Вытащив телефон, я дрожащими, испачканными в крови пальцами набрал короткое сообщение Лере: «Приезжай ко мне. Сейчас. Жду».

Я не спрашивал, сможет ли она. Я знал, что она приедет. Не потому, что она скучала, и уж точно не из любви. Она приедет, потому что мой голос или текст для неё — это триггер страха, приказ, за неисполнение которого всегда следует расплата. Эта мысль кольнула где-то в глубине сознания неприятным холодом, но я привычно отогнал её. Мне нужно было, чтобы она была рядом. Чтобы её чистота перекрыла ту грязь и боль, которыми меня сегодня окатили.

В своей квартире я двигался как глубокий старик. Первым делом, сцепив зубы от резкой боли в боку, расправил старый диван. Каждое движение отдавалось в позвоночнике. Сбросил грязную куртку, пахнущую бензином и кровью, и залез в душ. Горячая вода нещадно жгла открытые ссадины, смывая остатки сегодняшнего ада, но она не могла смыть ту свинцовую, давящую тяжесть, что осела внутри после слов Александровича о «семейной жизни».