Когда в дверь негромко, почти нерешительно постучали, я уже успел натянуть чистые спортивные штаны, оставив торс голым. Пусть видит всё. Пусть знает, какую цену я плачу за то, чтобы мы оба всё еще могли ходить по этой земле.

Лера зашла тихо, словно тень, проскользнувшая в приоткрытую дверь. Она замерла в прихожей, и я увидел, как её взгляд — огромный, полный немого ужаса — медленно, сантиметр за сантиметром, обходит моё тело. Заплывший левый глаз, багровая, раздутая губа, превратившая моё лицо в маску монстра, фиолетовые разводы на ребрах. В её глазах не было жалости в привычном понимании. Там была привычная, колючая настороженность и немой вопрос: «Что ты натворил на этот раз?». Она всё еще ненавидела меня каждой клеткой своего тела, и я чувствовал эту ненависть как физическое тепло, исходящее от неё.

— Иди сюда, малая, — прохрипел я, тяжело опускаясь на край дивана.

Она подошла медленно, остановившись в паре шагов, будто между нами пролегала невидимая черта, за которую заступать смертельно опасно. Её пальцы нервно теребили край длинного свитера.

— Артём, не надо… посмотри на себя, ты же еле дышишь. Тебе больно, тебе нужно в больницу, — в её голосе не было нежности, скорее холодная, рациональная попытка избежать того, что должно было случиться. Она искала повод, логическую причину, чтобы я её не касался.

— Мне плевать на боль, — я рвано выдохнул ей в шею, когда всё-таки дотянулся и притянул к себе за талию. Я зарылся носом в её волосы, вдыхая этот чертов запах — аромат дорогих шампуней, цветов и девичьей чистоты, который вышибал из меня последние остатки самообладания. — Я тебя хочу. Сильнее, чем мне больно. Понимаешь? Ты — моё лекарство. Единственное, которое работает.

Я не спрашивал разрешения. Никогда не спрашивал. Мои пальцы, грубые, со сбитыми костяшками, уверенно подцепили край её кофты, стягивая её через голову. Лера вздрогнула, когда прохладный воздух коснулся её кожи, но не закричала и не попыталась вырваться — она уже выучила этот урок. Сопротивление только разжигает во мне то, что лучше не будить. Следом на пол полетел кружевной лифчик. Я замер на мгновение, просто глядя на неё в тусклом, желтоватом свете торшера. Она была совершенством, созданным из фарфора, света и грации, а я был грязью и насилием, которые посмели к этому прикоснуться. Это был акт осквернения, и я наслаждался им.

— Сегодня, малая, ты будешь вести процесс, — я осторожно, почти бережно смял её грудь, чувствуя, как соски твердеют под моими ладонями, несмотря на её внутреннее сопротивление. — Делай так, как хочется тебе. Слышишь? Сама. Я не буду тебя заставлять. Просто будь со мной.