Цой щурилась, когда брызги пены летели ей в лицо, и Раевский не мог отделаться от мысли, что это он уже видел – лет десять назад, в Коктебеле. Веселье вокруг стихало, – видимо, это и вправду было нетуристическое место. Впереди шёл, ещё больше косолапя, человек-кот. Обернувшись, он заявил, что нужно ночевать здесь, и ткнул куда-то в темноту пальцем.
Раевский не возражал. Так они оказались внутри крохотной гостиницы, вернее, апартаментов.
«Ни одной надписи на английском», – заметил Раевский про себя. «Кот» переговорил с женщиной неопределённого возраста за крохотной стойкой, сунул Раевскому в руку ключ в странной коробочке, а сам упал внутрь другого номера.
К этому всё шло, и удивляться было нечему. Женщина шла по коридору впереди него, и казалось, что они знают друг друга полжизни. Интересно, пойдёт ли она в душ? И если да, зачем ей это?
Когда Цой вышла из душа, он удивился её рукам – это были очень сильные руки, и вообще тело не казалось худым.
Это помешало ему разглядывать коробочку с ключами, в которой обнаружился ещё один ключ, что-то вроде пульта. Видимо, это пульт аварийного выключения устройства.
– Здесь были корейские публичные дома, – вдруг сказала она. – Ты знал, что девушек вывозили сюда и это единственное, что после войны признали неправильным? Ты знал это? Имя – это издевательство, ты знал?
Раевский сказал, что слышал. Хмель как-то улетучился, но нереальность происходящего осталась. Цой подошла к окну, провела рукой по подоконнику и вдруг отдёрнула руку. Она засунула палец в рот, будто высасывая занозу. Это был какой-то невероятно естественный жест, и последнее, о чём подумал Раевский, было то, что, может быть, это новый род теста Тьюринга. Он должен отгадать, кто перед ним, и отгадка – «живой человек, а не мёртвая машина». Жива или мертва та, с кем ты делишь ложе. Кстати сказать, полно людей, что живут с мёртвыми и не тужат.
В отеле было, наверное, полдюжины номеров, и все они были пусты, соседи неизвестны – за исключением того молодого человекокота, что спал в соседнем номере. Нельзя было даже понять, храпит он или нет, – такая стояла тишина. Двигаясь над ней, Раевский подумал, что он боится тишины, – это было с детства, но если сейчас женщина, угадав его желания, включит музыку, ему станет не по себе. Они поменялись местами, и он не заметил ничего необычного в весе, и даже пот, который он слизывал с её щёк, был по-настоящему солёным. Они продолжили в душе, стоя, – благо на душевой архитектор не сэкономил. Цой вдруг длинно выругалась – но на том языке, которого он не понимал. К ней подкатывало безумие, и она начала трястись, упёршись руками в мокрую стену.