Несчастный метеоролог вывернулся из рук санитара и выпрыгнул из кабины над пустыней.
Поляк хоть и изображал из себя Ливингстона, но принял правила игры.
Поэтому три белых человека смотрели телевизор, перебирая каналы, как собеседников, и пили чай из местной сонной травы.
Потом врач возвращался в больницу, а Дмитрий Игоревич с метеорологом расходились по спальным комнатам биостанции.
Сейчас метеоролог стрелял по банкам, и Дмитрий Игоревич про себя отметил, что он не промахнулся ни разу. Однако метеоролог перехватил его скептический взгляд и назидательно сказал:
– А вы крякозябликами своими занимаетесь, да? Но если местные полезут, то только это и поможет.
– А вам кажется, что это поможет. – Дмитрий Игоревич знал, что говорил. Можно положить перед научной станцией десять нападающих, а остальные двести или триста выбьют двери и полезут в окна.
Пять лет назад тут началась большая война. Люди гибли не сотнями, а тысячами, только тарахтел советский трактор, роя траншею под общую могилу. Тогда Дмитрий Игоревич впервые увидел настоящую реку крови. На холме подле биостанции победители резали побеждённых, и кровь текла с вершины до подножия именно что рекой. Дмитрий Игоревич навсегда запомнил этот душный запах, который исходил от чёрной струящейся жидкости.
Впрочем, получив подкрепление с юга, недорезанные отплатили противнику тем же. И снова тот же трактор «Беларусь» с ржавым отвалом выкопал траншею, куда свалили без счёта тела.
Чтобы прекратить это, врач пошёл на поклон к колдуну, и они заперлись на сутки в больнице.
Колдун вышел из больничного покоя шатаясь, но с умиротворённым лицом. О чём он говорил с врачом, было непонятно, да и не важно.
Бойня действительно прекратилась.
Как-то они сидели у телевизора и вдруг увидели репортаж о беспорядках в столице.
Это вызвало такое же странное ощущение, как звук собственного голоса в записи. Названия были узнаваемы – да и только. В столице произошли беспорядки, но даже им, давно живущим в этой стране, было невдомёк, что к чему.
– Я, честно говоря, – вдруг сказал давно молчавший врач, – избегаю разговоров о ретроспективной политике – и всё потому, что она похожа на шахматы. И если одно государство навалится на другое, то, что бы ни случилось, всё равно через несколько лет все всё забудут – всё, может быть, кроме результата.
Вот мы помним, как наши маленькие друзья (я говорю без иронии – местные жители невелики ростом) перерезали своих родственников, а потом выжившие ответили им тем же. Миллион народу, по слухам, порешили. Однако ж европеец или американец, за исключением волонтёров Красного Креста, одних от других не отличит (а может, и наш волонтёр не отличит), и этот пресловутый европеец нетвёрдо знает даже то, как эти племена правильно пишутся. Общество цинично и готово простить всё – если это произошло быстро, эффективно и эстетично. И общество смиряется со статус-кво.