— Читайте!
Впечатлённые даже не командирским моим тоном, а непочтительностью, смолчали и открыли тетрадь, стакнувшись плечами.
— Погоди, — дядя Гиляй, пробежав её по диагонали, быстро уловил суть, — план… как нас из Сибири вытаскивать⁈
— Из Сибири да из тюрьмы, — киваю резко, и по лицу у нево проходит судорога.
— О-о… — он потёр щёки ладонями и молча встал. Вскоре из ванны послышался плеск и трубные звуки сморканья, а за ним отсморкался и Коста.
— Всё так… — вернувшийся опекун переглянулся с греком, — плохо?
— Куда уж хуже! На лицах всё крупным шрифтом, а филеров вокруг стока, што как бы не из Петербурга занимали, для нас специально.
— Я не смогу не… — начал было Владимир Алексеевич, и лицо ево начало каменеть жертвенностью.
— А я не призываю отказываться! — быстро перебиваю ево, — Просто… ну думать же надо!
На стол летит новая тетрадка, с именами и адресами всех-всех-всех…
Мужчины листают её и переглядываются ошалело, а я вместо тысячи слов тычу себя указательным пальцем в лоб.
— Голова у меня не только для тово, штобы шапку носить и есть в неё, но и думать! — нарочито обидным тоном сообщаю им так, штоб каждый принял за личный счёт. Надуваются жабами, но молчат, и это хорошо.
— А главное… — из меня будто выпускают воздух и я сажусь рядом на кровать Нади, — есть друзья и родные. Вы што думаете? Оберечь нас с Санькой решили, дитачек неразумных?
Переглядки…
— Ага… вижу! А то, што мы с ним боевые офицеры, и не только с саблей наголо или там… с бомбами, но и операции планировать научились грамотно, эт ничево? И крови на каждом… с головой нырнуть.
Слова заканчиваются, и просто смотрю на них. Некоторое время меряемся взглядами, да в переглядки играем, потом смотрю — опекун губу кусать начал, Коста переносье тереть.
— Месть это блюдо, которое подаётся холодным[i], — говорю им, и лицо у опекуна делается — ну чисто рыба снулая!
— Ты призываешь…
— Немного! — перебиваю ево, — Самую чуточку подождать! Я понимаю, што ух как хочется самолично…
Лица у мужчин становятся такими одухотворёнными, што меня немножечко… да себе-то чево врать, множечко страшно! Пробрало.
— … как на Кавказе принято, — закивали болванчиками, — но зачем? Идти потом на каторгу или жизнь в бегах заканчивать — глупо.
— А можно, — расплываюсь в злой улыбке и подтягиваю к себе тетрадь с именами и тыкаю пальцем в есаула и нажимом провожу по ево имени, слегка размазывая чернила, — и так — каждого.
— Да не ножиком самолично, — шиплю я на них коброй очковой, подавшись вперёд, — вы свои нынешние возможности до сих осознать не можете⁈