В Одессе мы обошлись малой кровью. Народ там не то штобы понимающий, но к пирсу толпище не протолкаться, а чуть погодя по городу рассеялась вся наша рота «отпускников», отвлекая на себя значительную часть внимания. Ну и так… за-ради дела пришлось общаться с персонами весьма значительными, а они толпеней вокруг себя не любят.
Пришлось несколько раз выступить с балкона гостиницы всем и каждому, речь у Маразли сказать, и на этом всё. До сих не понимаю, как мы так легко отделались.
Попросил через народ и газеты не приставать к Владимиру Алексеевичу, но…
… так себе помогло. Вот откуда в женщинах эта убеждённость, што именно она — сможет вылечить душевные раны⁈ Со дня гибели Марии Ивановны всево ничево прошло, а эти…
Не так, што бы сильно много их, но с этаким… надрывом каждый раз. Письма с обещанием «разделить горе» и «воспитать сироту» прямо-таки валом, но письма-то ладно, некоторые и так… представления закатывают.
Дядя Гиляй чуть по новой не запил, когда в Брянске очередная дура бальзаковского возраста бросилась к нему, предлагая «скорбеть вместе» и… Не помню, как там точно, но то ли «Они каждый год будут вместе ездить на могилку его покойной супруги…» Такое што-то.
По хорошему-то, ей бы в мордень, да вожжами! Ну или просто вожжами, без мордени, это кому как.
Отошёл опекун, но с речами и прочим — зась! Намертво отказывается. Так только, помаячить за нашими спинами. Мы теперь втроём спички тянем, кому на следующей станции выступать, а так-то они с Костой сидят в своём купе и планы планируют.
А я, значица, тоже… планирую, как буду из тюрьмы и Сибири их вытаскивать. Тоска-а…
— Ма-асква… — протянул Санька с унынием, ёжась заранее. Передёрнув плечами, он встал у зеркала, и начал отрабатывать позы и улыбки.
— Н-да… — поглядев на такое, я вышел и постучался к опекуну.
— Войдите!
Мрачный, но хвала небесам — трезвый дядя Гиляй, даже и не думал готовиться, и только мрачно глядел в окно.
— Ты это… может сам? — спросил он с тоской, даже не поворачиваясь.
— Начну, — киваю, подавив вздох. Чего уж там, ожидал, — только всё равно придётся, хоть чутка!
Только щека дёрнулась…
— Я набросал, — сую им листки, — там немного! Обоим по чуть, ладно?
— Ладно, — согласился грек за обоих. Выйдя из купе, я прислонился к двери и услыхал ненароком:
— … его и так Фима со старшинством знатную свинью подложил…
Не желая подслушивать, вернулся к себе, и тоже — перед зеркалом, да речь тезисно заучивать.
Не подкладывал мне Бляйшман ничего, а предложил! А я согласился. Формально я старший в нашей компании по званию и должности, и значица, всё в порядке. Однако же дядя Гиляй — старше не только по возрасту, но ещё и опекун… закавыка, а⁈