Не выдержав их лёд затрещал, и молодой барчук ухнул по пояс. Почти тут же под лёд провалился, как и не было, грузный урядник. Исправник попятился и сел, глядя на Вово́, ломающего лёд в тщетной попытке выбраться.
Не пытаясь помочь, полицейский начал пятиться, не отрывая взгляда от молодого помещика.
— Чичас! Чичас, ваша милость! — заорал большак, — Не шевелитеся там, я чичас!
Выдернув из-за опояски топор, он споро добежал до молодого леска и в несколько взмахов свалил тонкое деревце, сделав из него жердину.
— Чичас! — разевая рот, побежал он до тонущего Вово́ и сидящего на льду исправника, боящегося пошевелиться. Не добегая с десяток сажень, старик лёг и быстро пополз. Исправник перевернулся на живот, вытянув руки навстречу жердине…
… и н-на! Деревяха с размаху обрушилась на лёд подле чиновника, а потом ещё, ещё… Всё затрещало, и осанистый мужчина оказался в воде. Парижанин, будто при виде этой картины, утратил последнюю волю к сопротивлению и ушёл на дно.
А исправник, не отрывая взгляда от крестьянина, раз за разом выбрасывался всем телом на лёд, ломая его и приближаясь к не такому уж далёкому берегу.
— Чичас ваша милость, чичас… — пятясь, приговаривал большак, и как только почуял под ногами матёрый лёд, встал прочно, и деревяхой — да в харю исправнику, отталкивая его назад! А потом ещё раз, ещё…
— Сподобился… — опёршись на жердину, перекрестился большак, — спаси Господь! А на душе-то как лёгко! Будто за кажного по тыщще грехов простили.
' — Резать! Вешать! Рубить дворян топорами!' — шумело у него в голове, и где-то совсем в глубине сознания было острое сожаление — и-эх… раньше надо было! Лишнее они по землице проходили, как есть лишнее.
После увода большака домочадцы не сразу отмерли, да и потом двигались сонными мухами, переживая испуг и унижение.
— Тятя, — осторожно спросил отца пятилетний Павлик, отходя от женщин, с остервенением взявшихся за приборку, — а почему барин грозился? Чего деда посмел?
— Грозился? — мужик втянул стылый воздух через окровавленные зубы, и ответил как есть, — потому што мог… так вот. Потому што барин, и власть вся как есть — их, барская.
— А чево деда посмел?
— Чево? А Бог весть! Законы-то барами придуманы, да в пользу бар. Как ни повернись, а всё едино закон ихний нарушишь.
В ожидании большака домочадцы вели себя так, будто у них в дому упокойник. Скрип двери заставил их сердца заколотиться, а ноги ослабнуть.
— Слава Богу! — широко перекрестился на иконы старик, разом будто помолодевший на десяток лет. И добавил, глядя светло на домашних: