Сам же Вальцуев, фыркнув на великовозрастных обалдуев, пристроил свой шаг слева от меня, рассказывая свои мытарства.

— В канцелярии попечителя встретили меня с этакой суконной любезностью, направив к Тихомирову, в приёмной которого пришлось прождать мало не два часа, и был принят исключительно нелюбезно и кратко. Ректор у нас… — щека его дёрнулась, но по-видимому, помня наш уговор не говорить о политике, Александр весьма красноречиво смолчал.

— Формальных препятствий со стороны университета не было, — продолжил он с нотками саркастичности, — но Тихомиров отдал ситуацию на откуп МВД.

Губы его сжались в тонкую полоску, побелев от гнева. Университет во все времена славился неким фрондёрством, и такое поведение ректора воспринимается им, да и всеми почти студентами, как предательство. Тихомирову это не простят…

— Мне… — вытолкнул он сквозь сжатые губы, — пришлось общаться с полицией, и… не самый приятный опыт.

— Как я вас понимаю… — вырвалось у меня.

Огромный зал не вмещал всех желающих, и люди толпились в проходах, заняв их сильно загодя и мешая пройти. Протолкавшись не без труда через дружественно настроенную толпу, пожав едва ли не сотню рук и ответив на десятки приветствий, к сцене я пробрался совершенно употелым и замученным. Саньке с диапроекторами и добровольными помощниками ещё тяжелей.

Став фокусом внимания сотен и сотен людей, я заволновался было, и сердце моё забилось так, што ещё чуть-чуть, и выскочит из горла. Вдох, выдох… Не первое выступление, но каждый раз…

Подняв руку, я будто перенёс фокус на неё, и разом стало легче. Переждав приветственные крики, опустил её, и…

— Здесь и сейчас, — начал я речь, — я вижу не просто московское студенчество, но и ту часть человечества, которое принято называть прогрессивным или передовым. Умные, образованные молодые люди, стремящиеся сделать мир чуточку лучше. Здесь и сейчас.

— Позже, — вглядываюсь в их лица, — многие и многие из вас сделают небольшой шаг назад, потом ещё и ещё… Этот путь страха, называемый иногда практичностью выбирают чаще всего не от трусости и желания иметь «теплое местечко», а от банального конформизма. Желая сделать шаг в ту или иную сторону, вы оглядываетесь на других, и видите монументальные истории успеха, забронзовелые бюсты, покоящиеся на постаментах должностей.

— Постаменты эти подчас кладбищенские, могильные, покрытые вековой пылью, отдающей тленом. Но все вокруг говорят, что все эти ордена, звания… это почётно, важно и необходимо всякому, кто хочет стать… памятником.

Выдыхаю в полной тишине.

— Я ни в коем случае не призываю вас отбросить всё и вся, устремившись в некие сверкающие дали! Это путь не для всех, и я не вижу ничего дурного в том, чтобы стать врачом, чиновником или учителем. Не aliis inserviendo consumor[i], а жить, просто жить. Не уподобляться премудрому пескарю, но и не рваться в гонки на катафалках, где победителя ждётпостамент на кладбище!