—И молодая? – удивилась я. Хохотушка, вся в веснушках никак не представлялась мне его ровесницей.
Дядюшка словно помолодел, рассказывая о своей избраннице. А я думала о том, как удивительна жизнь. Кто бы мог подумать, что в нём проснётся такой пылкий Купидон.
– Вот пытаюсь писать о ней, а выходит не очень чтобы хорошо, – вздыхал он глубоко. Глаза подёрнуты поволокой, кулак подпирает голову. И правда, лука со стрелами не хватает, а так – чистый Бог Любви.
– Ну, давай, может, вместе сообразим? – предложила я, присматриваясь к саду соседей. Важно было не пропустить, когда они выйдут на прогулку.
– О, дева, ангел мой прекрасный!
Твой стан как тополь… нет, как дуб…
И взор твой чистый и опасный,
И носик словно… словно…
– Суп, – добавила я.
– Прекрати. Это поэзия, а не каша.
– А у нас не каша. У нас с тобой суп! Суп – он тёплый, приятный… И опасный тоже, коли прокиснет, – меня понесло, как, впрочем, и дядюшку. Он уже схватился за живот, сипло, как пёс в мультфильме, побулькивая, хохотал. – Как звать-то счастливицу?
– Азалия! – вдруг выпалил он.
– Кто? – переспросила я.
– Я велел ей зваться Азалия. Так-то она Серафима Митревна. Но какие стихи про Серафиму Митревну напишешь? А вот Азалия! – взгляд его опять излучал пафос.
Я закусила губу, сдерживая новый приступ смеха. Бедная Серафима!
Заслышав голоса в соседском саду, я, как охотничья собака, вся превратилась в слух. Дождавшись, когда голосок Маши отделится от общего смеха, уведомила родственника о том, что должна проведать подругу.
– Только гляди, ливанёт сегодня шибко, – не поднимая головы от своего «нетленки», сообщил он.
– Ого! Это ты откуда знаешь? – удивилась я.
– Парило весь день. Куда воде с неба деться? Только на землю если.
«Или в твою писанину» – подумала я.
– Спасибо, дядюшка! Вы тут тоже смотрите, не намокните, если чего.
– А я на веранду пошел. Всё, муза моя после «супа» твоего испарилась, аки туман по утру.
– Ничего, уверена, утром застану вас в хорошем настроении и с новыми рифмами, – попробовала я успокоить влюбленного пиита и медленно, будто прогуливаясь, пошла в сторону соседей. Не зря ведь Маша пришла тайком. Мамашка явно переживает, что я на ее состояние плохо влияю.
Пришлось наклониться и пробираться вдоль кустов, чтобы миновать участок, где из беседки доносились голоса Анны Павловны с сёстрами. Мой путь лежал дальше, к пяти дубам, между которыми каждое лето Строговы развешивают гамаки, как объяснила Маша.
Заблудиться и пройти мимо было невозможно: деревья, высаженные кругом, и правда образовывали что-то вроде лобного места. Между ними висела гамаки, но не такие, чтобы лежать, а сидячие. Емкие, плотные, в некоторых были уложены матрасы.