Видимо, я училась контролировать свой дар. Но встать с колен пока боялась. Незаметно вынула из кармана кусочек сахара и принялась жадно его рассасывать.
Избу деда Прохора выбрали неслучайно. Она стояла ближе всех к церкви. Да и жил он один, значит, никому не помешают. Четверо крепких мужиков осторожно положили раненого на большую домотканую простыню и внесли внутрь.
Я зашла следом, невольно отметив, как по-хозяйски устроено небольшое пространство. Огромная русская печь занимала чуть ли не четверть избы, но от неё шло приятное тепло. Несмотря на холостяцкий быт, в доме было удивительно чисто, ни соринки на широких половицах, занавески на окнах белые. Образа в красном углу аккуратно занавешены углом белого отреза с вышивкой.
– Сюда его, на лавку кладите, – засуетился дед Прохор, смахивая невидимые пылинки с широкой лавки у стены. – Я сейчас, погодите… – он заковылял в угол и вытащил откуда-то старый валенок. – Вот, под голову ему положим…
– Ты чего это удумал, старый! – всплеснула руками одна из бабок, которая больше всех суетилась, но мужики её слушались. Называли Матрёной. – Батюшке?! И валенок под голову?! Да ты в своем уме? – подхватила вторая Агафья, выхватывая валенок из рук растерявшегося деда. – Совсем из ума выжил! А ну, неси подушку свою!
– Дак это… – замялся дед Прохор, почесывая в затылке. – Подушка-то у меня одна…
– И что с того? – всплеснула руками Матрена. – Аль тебе, старому пню, жалко для батюшки подушки? Грех-то какой! Окстись, Прохор! – подключилась Агафья, уже направляясь к печи и заглядывая на неё. – Вот она, подушка-то! А ты: валенок…
Дед только руками развёл, забросил валенок на печь, понимая, что теперь самому придётся на него класть свою дурную голову. Бормотал что-то, мол, валенок-то мягкий, специально для этого берёг. Я с трудом сдерживала улыбку, глядя на эту сцену.
Присев в ногах у отца Василия, поняла, что легкое головокружение так и не проходит. Даже второй кусочек сахара во время суеты вокруг валенка не особо справился с задачей. Силы еще оставались, но их было в обрез. Желудок настойчиво напомнил о себе. После исцеления всегда хотелось есть.
– Агафья, – позвала я негромко. – Нет ли у вас чего перекусить? И водички бы…
Бабки всполошились, как наседки:
– Ах, барышня, да как же! Сейчас, сейчас! – Марфа, до этого сидевшая с понурым лицом на табурете перед священником, будто ожила и обрела смысл жизни.
Вместе с Агафьей заспешили к выходу, перебивая друг друга: «У меня пироги с утра!», «А у меня творожок свеженький!»
Дед Прохор, бормоча что-то про «разбежались как молодки», принялся менять воду в котелке у печи. И в этот момент я услышала тихий шепот: