Батюшка, наконец кивнул понимающе. И в его глазах я увидела одобрение.
– Бинтуйте. А я помогу, пока не проснулся. Сам прослежу, чтобы одежду даже не снимал. Нам и руки, и даже кисти бинтовать придется, – понимая, что скрыть полностью излеченное тело сложно, он добавил: теперь понимаю, почему вы хотите делать перерывы.
– Именно поэтому. Есть еще причина, но о ней уже потом.
Недовольный тем, что его, бесчувственного, спеленали, как дитёнка грудного, мальчик натягивал рубаху,
– Как я без пальцев-то? Невозможно ведь так! – бурчал он, явно заводя себя все сильнее и сильнее. Потом помолчал несколько секунд, глубоко вздохнул и добавил: – Барыня Вера, тятя сказал, коли выздоровею, овцу тебе подарит! Я ж один у него помощник путный. А как дожди придут, всё тело мокнет, потом кровит… делать ничего не могу. Страсть как больно!
– Значит, будем считать твои слова благодарностью. Но нужно терпение, чтобы всё зажило. Батюшка за тобой присмотрит. Три дня повязки не снимать! Спать в одежде!
– А как же… – он забинтованными кулачками указал на пах.
– Там не забинтовали, не переживай. Отец Василий всё тебе объяснит! Через неделю брата привози,– я складывала оставшиеся после упаковки парня в мумию, чистые тряпицы в шкаф.
– А чего не сразу-то? – Тимошка нахмурился, сдвинув брови домиком.
– Надо проверить, как мазь работает. Одно дело маленький участок намазать, другое – всё тело. Нужно быть осторожными, – я погладила его по вихрастой голове.
Отец Василий, отправив мальчика к телеге, прикрыл дверь кабинета. В его глазах светилась теплота.
– Благодарю тебя, Верочка. За ребёнка благодарю, – он помолчал, разглядывая книги на полках. – Знаешь, это ведь не случайно. Дар у тебя особенный. И использовать его нужно во благо. Я помогу тебе, чем смогу – и деньгами, и советом. Не оставлю, – он говорил тихо, но уверенно.
Я невольно опустила взгляд на свои руки. Отец Василий заметил это движение:
– А себя… себя ты можешь исцелить?
– Не знаю, – соврала я. Он внимательно вглядывался в моё лицо, словно впервые видел каждый шрам. Когда наши взгляды встретились, он замер. Я улыбнулась горько, понимающе. Батюшка взял мою ладонь в свои большие тёплые руки, мягко сжал.
– Красота твоя внутри, Верочка. Внешняя красота – она временна, как весенний цвет. А та, что в сердце – вечна, – перекрестил меня и вышел.
Я подошла к окну, наблюдая, как телега отъезжает от дома. Тимошка что-то весело рассказывал, размахивая руками, а отец Василий слушал его с улыбкой. Прохладное стекло приятно холодило лоб. В горле стоял комок. Не то от усталости, не то от нахлынувших чувств.