– Ладно. Я спрошу тебя о том, что действительно важно. Тебя отлучили от ивелийского двора, потому что ты сделал что-то очень плохое. Беликон сказал, ты сровнял с землей целый город.
Кингфишер вскинул черную бровь:
– В чем вопрос?
– Ты правда это сделал?
– Почему тебя это интересует?
– Потому что прямо сейчас я нахожусь в одном помещении с тобой. Потому что кроме нас здесь больше никого нет. Потому что я хочу знать, дышу ли в данный момент одним воздухом с серийным убийцей. И нечего отвечать вопросом на вопрос. Ты правда уничтожил целый город?
Он некоторое время пристально смотрел на меня. Даже с такого расстояния я видела, как плененная ртуть извивается на светло-зеленой радужке.
– Да! – резко и вызывающе прозвучало одно-единственное слово.
– Зачем?
– У меня не было выбора.
Я хлопнула ладонями по верстаку – гнев железным кулаком дернулся в груди.
– Зачем?
– Ты не готова к этому знанию. И никогда не будешь к нему готова.
– Почему?
– Потому что ты человек, а человек слаб, – процедил сквозь зубы Кингфишер. – Потому что это не твоего ума дело. Потому что не имеет значения, зачем я уничтожил город. Потому что, какую бы причину я ни назвал, она тебе не понравится. А теперь спроси о чем-нибудь другом.
Мой голос дрожал, когда я продолжила:
– Рэнфис сказал, что последние сто с лишним лет ты страдал, потому что тебя отлучили от двора за уничтожение того города. Где ты был все это время?
Кингфишер шагнул к верстаку. Все доспехи он уже снял и остался в просторной черной рубахе и таких же штанах. На шее у него висела серебряная цепочка с подвеской – та самая, которую он надел на меня, когда я умирала в Зале зеркал. Гравированная пластинка поблескивала, притягивая взгляд.
Когда Кингфишер стремительно приблизился, я заставила себя стоять на месте, не отступать и не бояться, но в тот миг он показался огромным – навис надо мной, заполнив собой все обозримое пространство, заслонив весь свет. Кроме него, я уже больше ничего не видела и дышала тоже только им – от него пахло морозным утренним воздухом, и дымом, и свежевскопанной землей, и тысячей других сложных, многослойных ароматов, для которых у меня даже не было названий. Оскалив клыки, он склонился ко мне – так близко, что от его кончика носа до моего осталось полдюйма. И тогда он ответил на мой вопрос.
– В аду! – раздался страшный рык.
Я не могла дышать, не могла думать. Он был так близко. Казалось, что ярость, бесновавшуюся в нем, удерживает тончайший поводок и она вот-вот сорвется с этой тонкой цепи.
А потом вдруг клыки исчезли в мгновение ока, его лицо снова приняло бесстрастное выражение.