Я тяжело вздохнул, сжимая руль до хруста в суставах. Нет, блядь, слишком рано. Она и так на грани, психика трещит по швам, я слышу этот треск в её молчании. Если сейчас нажать еще сильнее — точно руки на себя наложит, а мне дохлая архитектурша в коллекции не нужна. Это же не победа будет, а техническое поражение. Придется, сука, ждать. Работать рукой в ванной, как малолетке-переростку. Позорище, Картамаз, докатился до ручки из-за одной мажорки с замашками королевы.

И вот что за хрень меня бесила больше всего: у меня никогда не было проблем с бабами. Никогда. Были и модели местные, и шкуры подзаборные, которые за дозу или шмотку готовы были на всё, даже девственницы из «приличных» сами в постель прыгали, глазки строили, умоляли, чтоб я был «тем самым первым». Поехать сейчас и снять напряжение с какой-нибудь Галей или Сонькой — дело пяти минут. Они только рады будут, хвостами завиляют, как побитые собаки. Но, сука, не хочется. Вообще ни на кого не встает. После Леры, после её яростного, отчаянного сопротивления, после того, как я взял её силой и буквально пометил собой, все остальные кажутся безвкусным, дешевым пластиком. Как будто я попробовал выдержанный коньяк, и теперь паленая водка в горло не лезет.

Такой, как она, у меня еще не было. Она другая. В ней есть стержень, какая-то внутренняя сталь, которую я никак не могу перекусить, и это заводит больше любого стриптиза. Она настоящая. И я хочу её распробовать полностью, методично, дюйм за дюймом, когда она перестанет вздрагивать от каждого моего жеста. Хочется научить её многому, показать, как это бывает по-взрослому, когда кричат не от боли, а от удовольствия, которое граничит с безумием. Хочется поэкспериментировать с ней в постели, когда она заживет. И пока я ею не насыщусь, пока не выжму из неё всё до последней капли, мой дружок, походу, хрен на кого другого посмотрит. Придется терпеть и заниматься дрессировкой.

Когда мы затормозили у её подъезда — она не стала ждать, пока я заглушу мотор или, упаси бог, открою ей дверь. Она рванула ручку так, будто из горящего дома выпрыгивала, спасая жизнь. Выскочила на асфальт, и я увидел, что её трясет — крупной, лихорадочной дрожью. Она обернулась ко мне, и в глазах плеснулось столько ненависти, что я невольно прищурился. Если бы взгляды могли убивать, я бы уже догорал в аду.

— Ты козел, Картамазов! — выплюнула она, вцепившись в дверцу машины так, что костяшки побелели. Голос сорвался на хрип. — Ты просто кусок ничтожества. Очень плохой, гнилой человек. И ты обязательно сдохнешь, слышишь? Рано или поздно ты подохнешь в какой-нибудь вонючей, грязной канаве, и никто, слышишь, никто о тебе даже не вспомнит! Ты — пустое место! Ты — ошибка природы!