Я почувствовал, как внутри вскипает горячая, густая и темная злость, а кулаки сами собой сжимаются на кожаном руле. Хотелось выйти, встряхнуть её так, чтобы зубы клацнули, и популярно объяснить, кто тут пустое место. Но я сдержался. Силой воли заставил себя остаться в кресле. Оперся локтем о дверной проем, посмотрел на неё сверху вниз — взъерошенную, злую, до смерти напуганную, но всё еще пытающуюся кусаться.

— Сказала? Полегчало? — я чуть прищурился, фиксируя её взгляд своим. — А теперь иди отдыхай, принцесса. Душ прими, чертежи свои порисуй, успокойся. Вечером я к тебе заеду. Проверим, как ты усвоила сегодняшний урок этикета. И не вздумай дверь не открыть или телефон вырубить — ты знаешь, я и через окно зайду, и дверь с петель сниму, мне не привыкать.

Она ничего не ответила. Просто развернулась и почти бегом, спотыкаясь на ровном месте, бросилась в подъезд. Я проводил её взглядом, пока тяжелая железная дверь не захлопнулась с глухим стуком, похожим на выстрел. Достал сигарету, чиркнул старой «Зиппо».

«В канаве, значит? Ну-ну. Посмотрим еще, Острожская, кто из нас первый в этой канаве окажется. Я — или твоя хваленая гордость».

Я нажал на газ, вжимая педаль в самый пол. Машина взревела, оставляя за собой облако сизого, вонючего дыма. Вечер обещал быть долгим, а ночь — еще длиннее.

Я припарковал тачку у «Бастиона» через сорок минут. Это место — старый, полузаброшенный складской комплекс в промышленной зоне, на окраине, где город медленно умирал, — было нашей цитаделью. Снаружи — облезлый бетон, ржавая арматура и колючая проволока по периметру, внутри — мир, живущий по своим часам, своим законам и своей морали. Здесь ошивались все: от зеленых малолеток, мечтающих о первой «зоновской» татуировке и быстром бабле, до тертых калачей, чьи лица светились в полицейских сводках чаще, чем прогноз погоды по телевизору.

Но сегодня у входа было непривычно тихо. Обычно тут музыка орет, пацаны на капотах сидят, а сегодня — тишина, которую можно резать ножом. Пара черных, наглухо тонированных внедорожников у главного входа заставила моих пацанов на крыльце приумолкнуть и спрятать сигареты в кулак.

Старшие приехали. Это всегда означало либо большие деньги, либо большие проблемы. Чаще — и то, и другое сразу.

Многие наивно полагают, что лихие девяностые растворились в воздухе вместе с малиновыми пиджаками и беспорядочной стрельбой на вещевых рынках. Полная чушь. Никуда они не делись. Просто те, кто выжил и не сел на пожизненное, сменили спортивки на итальянские костюмы, а открытый беспредел — на грамотные, многоуровневые схемы. Такие группировки — фундамент этого города, его невидимый скелет. Мы для обывателей и прессы просто «местная шпана», хулиганы с окраин, но на деле мы — пехота. Мы держим улицы, собираем дань, платим долю в общак и ходим под плотным колпаком у тех, кто гораздо старше, серьезнее и бесконечно злее.