— Боль — это хорошо, малая. Боль — лучший учитель в этом мире. Она заставляет помнить, кто здесь главный и кому ты принадлежишь, — прохрипел он мне в затылок, обдавая жаром.

Артём не знал пощады. Он двигался жестко, с какой-то механической, первобытной яростью, полностью игнорируя мои слезы и судорожные вдохи. Каждый его толчок отзывался во мне вспышкой темноты. Колени горели от трения о грубый матрас, руки затекли в его захвате, а внутри всё превратилось в одну сплошную, кровоточащую рану. Воздуха под натянутой одеждой не хватало. Перед глазами поплыли серые и багровые пятна, сознание начало медленно, спасительно соскальзывать в пустоту, подальше от этой комнаты, от запаха его пота и ужаса происходящего.

Мне казалось, что я умираю. Что это не секс, а медленное убийство моей души. В последнюю секунду, прежде чем окончательно провалиться в обморок, одна горькая и абсурдная в своей нелепости мысль пронеслась в угасающем мозгу: «Презерватив... Спасибо… хоть об этом… этот зверь не забыл… хоть какая-то чистота в этой грязи…»

Сознание возвращалось ко мне рваными, болезненными кусками, как будто кто-то пытался склеить разбитую вазу, не заботясь о том, что края не совпадают. Реальность больше не была цельной — она рассыпалась на звуки, запахи и вспышки физической боли. Я то выныривала на поверхность, слыша скрип половиц, то снова соскальзывала в липкое, тяжелое небытие, где не было ни чувств, ни воспоминаний.

Всё тело казалось чужим, отчужденным, будто его разобрали на запчасти и собрали заново, совершив фатальную, непоправимую ошибку в чертеже. Каждое мимолетное движение, даже попытка вдохнуть полной грудью, отзывалось тупой, пульсирующей болью в мышцах. Внизу живота не просто болело — там жгло, едко и непрерывно. Ощущение липкой влаги на бедрах вызывало новые волны тошноты, подступающей к самому горлу.

Сквозь гул в ушах я начала слышать отдаленные голоса. Шепот за стеной. Чей-то приглушенный, издевательский смех за дверью — кажется, это был Валет — и тяжелые, мерные шаги в самой комнате. Воздух здесь был плотным, почти осязаемым, пропитанным едким, горьким дымом сигарет, от которого нещадно першило в горле.

Я с огромным трудом разомкнула веки. Зрение сфокусировалось не сразу, мир двоился и плыл. Прямо передо мной, в паре метров, на колченогом стуле сидела мужская фигура. Я видела широкую обнаженную спину, пересеченную игрой теней от тусклой, раскачивающейся на сквозняке лампочки под потолком. Артём. Он сидел совершенно неподвижно, и тонкая, причудливая струйка дыма медленно поднималась от его пальцев вверх, к облупившейся штукатурке. В этой его неподвижности было что-то хищное, караулящее, как у зверя над трупом добычи, которую он еще не готов бросить.